Дикое сердце джунглей (СИ) - Вьюкай Майя

Мария не приходила в сознание, но и хуже ей тоже не становилось. Я не могла найти себе места. Во-первых, моего места в лагере попросту не было, а во-вторых, я боялась, что если Мария умрет, то некоторые из выживших обвинят в ее смерти не яд катарха, а меня и плоды айро, и тогда неизвестно, что вообще будет. Пришлось весь день ходить за Стэллером хвостом и вместе с ним патрулировать окрестности лагеря, чтобы избежать стычек с Медведем и другими особо подозрительными пассажирами.

Боги смилостивились надо мной только к вечеру. Мария открыла глаза и впервые за сутки заговорила. Ничего особенного она не сказала, лишь попросила воды хриплым шепотом, но это сразу дало всем понять, что ей стало намного лучше. Смерть отступила. Чернота в венах начала проходить. Плоды айро помогли. И косых взглядов в мою сторону резко поубавилось, зато появились новые взгляды — удивленные и заинтересованные. Меня смущали и те и другие, но я очень радовалась тому, что хотя бы никто больше не предлагает повесить меня на лиане. Даже Медведь убавил свой пыл.

В течение всего дня выжившие в лагере были заняты делом. Большинство пассажиров собирали хворост для костра, а хвороста нужно было много. Костер они поддерживали постоянно, особенно в ночное время, чтобы отпугивать диких животных и насекомых. Кто-то занимался оружием — затачивал толстые и прочные ветки, превращая их в смертоносные копья. Кто-то делал ловушки на мелких животных и расставлял их рядом с лагерем. Кто-то пытался ловить рыбу в озере, но то ли рыбы там не было, то ли их навыки рыбной ловли следовало прокачать получше. Стэллер и Бородач следили за безопасностью лагеря. Они реагировали на любые подозрительные звуки и шорохи. Мимо них мышь бы не проскочила, не то что шульга или зараженный. Женщины в основном кипятили воду из озера в небольших походных флягах и в уже слегка обгоревших консервных банках из-под собачьего корма. Учитывая количество людей в группе, маленькие размеры емкостей и адскую жажду, кипятить воду им приходилось практически безостановочно. Ни котелков, ни какой-либо другой жаропрочной посуды, как сказал Стэллер, они не смогли найти, благо хоть фляги попались и собачий корм в консервах, иначе им пришлось бы тяжко. Вода в озере хоть и чистая, но кишащая кучей неизвестных бактерий. Стэллер считал, что даже кипячение полностью не обеззараживает ее. Многие люди в лагере мучились от болей в животе и постоянной тошноты. Но, возможно, дело было не в воде, а в скудной еде и постоянном голодании.

С наступлением сумерек все пассажиры собрались в лагере возле костра, собираясь ужинать и спать. Я наконец-таки смогла всех нормально рассмотреть, впрочем, как и они меня. Всего семнадцать выживших, восемнадцать, включая меня. Пять женщин: Глэдис — бортпроводница нашего рейса, Зои — мать Нэнси, недавно разведенная и вынужденная переехать к своей сестре в небольшой городок Вэйл, расположенный неподалеку от Аспена, и шведка Аша, которая с трудом говорила на ломаном английском и почти ничего не понимала, но, по словам Стэллера, им точно удалось выяснить, что она летела в Аспен на отдых со своим мужем, но муж не выжил. Мария была значительно моложе остальных женщин, ей, как и мне, недавно исполнилось двадцать три года. Она летела в Портленд к своим родителям на Рождество, в Аспене у нее должна была состояться пересадка. Седоволосая старушка Ирен, которая, как и Аша, планировала провести в Аспене рождественские праздники, держалась чуть ли не лучше всех выживших вместе взятых. Она ни на что не жаловалась и спокойно воспринимала происходящее. Даже слишком спокойно, если вдуматься. Скорпион обзывал ее чокнутой старухой и крутил пальцем у виска, но Ирен лишь снисходительно улыбалась в ответ на его грубость.

Еще в группе были двое парней-подростков — Стив и Эмит. Они вели себя обособленно, явно находились в непроходящем стрессе и ничего о своей жизни не рассказывали, за исключением того, что их родителей утащили райгалы. Стэллер предположил, что им лет по шестнадцать и до полета они не были знакомы, но уточнить эту информацию не представлялось возможным. Парней старались не трогать и не донимать расспросами.

А вот Малыша Берти, наоборот, все донимали постоянно. Тучный двадцатилетний парень, получивший прозвище Малыш из-за своего плаксивого характера капризной школьницы, часто отлынивал от работы и приносил больше хлопот, чем пользы. На его фоне подростки выглядели ответственными трудягами.

Все остальные выжившие в лагере были взрослыми мужчинами, навскидку которым я дала от двадцати пяти и до сорока лет. Стэллер тянул лет на тридцать с небольшим, Скорпион на двадцать с хвостиком, Медведь вообще был похож на снежного человека, так что его возраст мне даже близко не удалось определить, но, наверное, ему тоже было где-то около сорока.

Также в число выживших попал Феликс Гатри — профессиональный лыжник и заядлый любитель лесных походов, благодаря которому все научились разводить костер без использования спичек и прочих привычных средств для розжига.

Я расположилась в небольшом отдалении ото всех, заняла место на земле под высокими деревьями рядом с Марией. Ночевать в непосредственной близости с теми, кто еще недавно хотел меня вздернуть, зажарить и расчленить, я точно не собиралась, да и в безопасности себя по-прежнему не чувствовала.

— Держи. — Стэллер подошел ко мне и протянул злаковый батончик с логотипом «ФлайАэро» на упаковке, небольшой кусок вяленого мяса не первой свежести и несколько мармеладок. Всем остальным пассажирам Бородач раздал то же самое и в равной мере. — Это немного, но хоть что-то.

При виде еды у меня в животе жалобно заурчало. Я сглотнула слюну и спросила:

— Это вся еда, что у вас есть?

— Вся, что осталась, — кивнул Стэллер.

Негусто.

— Долго на ней не протянуть, — сделала я пугающий вывод.

— Протянем, сколько сможем. Выбора нет.

— Да, верно.

Я с благодарностью приняла все, что Стэллер мне дал. Голод был зверским, так что даже просроченное мясо меня ничуть не смутило. На вкус оно оказалось даже приемлемым. Не самое худшее, что я ела. Муравейник определенно был в разы хуже.

— Надеюсь, ты любишь шоколадное печенье. — Стэллер опустился на землю рядом со мной. — Потому что скоро у нас останется только оно. Еда из самолета заканчивается слишком быстро.

Я аж мармеладкой подавилась. Так закашлялась, что привлекла к себе внимание всех выживших.

— Элиза? — забеспокоился Стэллер.

Я кое-как отдышалась.

— У меня аллергия на шоколад, — проговорила я сквозь смех, последовавший за кашлем.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— О нет! Лучше скажи, что шутишь.

— В последний раз, — просветила его, — когда меня угостили плиткой шоколада, а это было в четвертом классе, насколько я помню, меня экстренно увезли на скорой. Едва откачали. Ужасное было время.

Стэллер со вздохом покачал головой.

— Тогда будем уповать на то, что в том печенье нет настоящего шоколада.

— Угу. Но ты ведь знаешь, что нужно делать при отеке Квинке, верно? — спросила я на всякий случай, а то мало ли.

— В нашей-то ситуации? Вспомнить про Бога и усердно молиться.

Я поняла, что он шутит, и улыбнулась.

— Не хотела бы я услышать подобную фразу от своего лечащего врача.

— Хорошо, что я не твой врач, — съязвил Стэллер.

— И что отека у меня пока нет.

— Да уж.

Док прижался спиной к дереву.

— Нужно поскорее найти природный источник пищи, — поделился он со мной своими мыслями. — Хоть какой-нибудь. Вот только пробовать местные фрукты и ягоды никто не решается, а тех, кто по глупости решился, уже с нами нет. Рыбы в озере слишком умны, чтобы попасться, иногда мне кажется, что они намного умнее нас. А те животные, что мы встречали, не выглядели даже наполовину съедобными, впрочем, как и птицы.

Я закинула в рот последнюю мармеладку, прожевала, глядя на выживших у костра, затем без сомнений сказала:

— Ничего страшного. Мы что-нибудь придумаем.

А если не придумаем, то все умрем на фиг, так что придумать однозначно что-то нужно. Тут без вариантов. И лучше придумать поскорее, пока не пришла очередь шоколадных печений.