Системный фермер. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей

Перо второго чиновника заскрипело по протоколу.

– На повестке дня один вопрос, – продолжал Шредер. – Определение дальнейшей судьбы надела. Позвольте изложить обстоятельства.

Он взял верхний лист и заговорил спокойным голосом, каким читают приговоры и сводки о погоде.

– Надел сорок пять дробь В находится в аренде у господина Вернера с середины лета текущего года. За истекший период с надела в имперские закрома поставлено провизии более, чем с любого другого хозяйства округа. Бюро отмечает, что до последнего времени Преславица считалась образцовым владением фронтира.

Вот это поворот. Я‑то приготовился слушать, как Вернера будут разбирать по косточкам за загубленную землю.

– В настоящее время, – всё так же ровно продолжал Шредер, – земли надела утратили пригодность к возделыванию. Согласно акту, составленному окружным инспектором седьмого числа сего месяца, всходов на полях не зафиксировано, содержание питательных веществ в почве определено как ничтожное, восстановление естественным путём в обозримый срок не прогнозируется.

Он отложил лист и оглядел стол.

– Господа, я обязан сказать следующее. Бюро не находит в действиях держателя надела ни умысла, ни небрежного отношения к земельному участку. Господин Вернер вёл хозяйство усердно, вносил удобрения в положенных нормах и сверх того, нанимал работников, исполнял обязательства в срок. То, что произошло с его землёй, происходит по всей империи. В центральном округе за последние восемь лет из оборота выведено сорок с лишним тысяч десятин, и ни одного из тамошних держателей никто ни в чём не обвинял. Причина явления Бюро неизвестна. Наука пока не даёт ответа.

Вот оно как. Значит, официально земля просто взяла и испортилась. Сама.

Я покосился на Вернера. Тот сидел всё так же, глядя в столешницу, выступающая вена на виске у него дёргалась.

Мне вдруг стало не по себе. Умысла в моих действиях, положим, тоже не было, я поворачивал русло, чтобы спасти дуб, а не чтобы разорить соседа. И Дорн уже дышит катализатору в затылок, так что настоящая причина рано или поздно вскроется. Но сидеть в зале, где твоего соседа официально признают невиновным в том, к чему ты приложил руку, оказалось занятием на редкость необычным.

– Таким образом, – подытожил Шредер, – аренда подлежит расторжению по причине непригодности земель, без взыскания и без порицания держателя. Надел возвращается в казну. Бюро предстоит решить, списать его из реестра пахотных, как поступили с землями центрального округа, либо передать новому держателю. Прошу высказываться.

В зале зашумели.

Первым поднялся Казимир Корн. Кафтан на нём был новый, дорогого сукна, и держался он так, будто ему уже всё пообещали.

– Списывать нельзя, – заявил он. – Четыре сотни десятин, дороги, амбары, усадьба, водопой. Такое добро в реестре оставлять – грех. Я готов принять надел. Средства у меня есть, работники есть, залог внесу хоть завтра.

– И что вы будете на нём выращивать, господин Корн? – негромко спросил гильдмастер.

– Найдём что, – Корн развёл руками. – Земля отдохнёт, известью пройдёмся, навозу подвезём.

– Вы меня внимательно слушали? – поинтересовался Шредер. – Положительного прогноза, что эту землю можно восстановить, нет.

Дальше поднялся кто‑то из мелких землевладельцев с восточных наделов и предложил надел раздробить. Дескать, целиком его никто не поднимет, а по сотне десятин в одни руки будет в самый раз, и каждый со своим куском как‑нибудь управится. Идею подхватили сразу трое, и на минуту зала превратилась в базар, где вслух делили чужие поля: кому ближние к тракту, кому дальние, кому усадьбу с амбарами.

Я слушал и молчал. Дробить Преславицу означало похоронить всю мою затею. Русло, если я его когда‑нибудь проложу, не разрежешь на четыре части по чужим межам.

– Позвольте, – голос графа прозвучал негромко, но гомон стих сразу.

Фон Вальде не встал. Ему и не нужно было.

– Господа, вы обсуждаете, как поделить телегу, которая в гору не едет, – сказал он. – Позвольте наместнику напомнить, зачем эта комиссия собралась. Империя воюет третий год. Военная подать объявлена месяц назад. Столица недоедает, армии не хватает провизии, а мы сидим здесь и решаем, кому достанется четыре сотни десятин, на которых не растёт даже сорняк. Вопрос не в том, кто эту землю получит. Вопрос в том, кто с неё что‑то соберёт.

Он выдержал паузу.

– Я предлагаю рассмотреть кандидатуру землевладельца Войцеха Мейера, надел сорок семь дробь два.

Головы повернулись ко мне. Я поднялся, поклонился комиссии и сел обратно, не сказав ни слова, как и было условлено.

– На каком основании? – Корн даже привстал. – Ваше сиятельство, при всём почтении! Он на фронтире без году неделя, а надел ему подавай сразу с усадьбой?

– Без году неделя, – повторил граф и посмотрел на Корна поверх бокала. – Вот тут вы, господин Корн, оговорились крайне удачно. Господин Шредер, будьте любезны, когда открыт надел сорок четыре дробь В?

Шредер зашуршал бумагами.

– Двадцать шестого числа прошлого месяца, – сказал он.

– Три недели, – кивнул граф. – А надел господина Мейера?

– В прошлом году. Полных четырнадцать месяцев.

– Вот, господа, и вся арифметика, – граф обвёл стол взглядом. – Большинство присутствующих здесь землевладельцев получили наделы этим летом. Господин Мейер приехал сюда, когда на фронтире не было такого количества переселенцев. Принял участок, который Бюро числило безнадёжным, а прежний держатель довёл до полного запустения. За четырнадцать месяцев он поднял его в одиночку и сегодня поставляет провизию по договору с казной исправнее иных старожилов. Я лично проверял его хозяйство.

– Это верно, – подал голос второй чиновник Бюро, тот, что помоложе. – Помидофель, ваше сиятельство? Про него в Остроге легенды ходят.

– И картофель ваш, к слову, у нас в конторе на весь округ обсуждали, – добавил гильдмастер.

Тут в зале началось то, чего я, честно говоря, никак не ожидал.

Меня принялись обсуждать. Вслух. Прямо при мне, будто я не сидел у окна в трёх шагах.

– Я тоже слышал. Клубни, говорят, с кулак.

– С кулак? Мне кум рассказывал, будто у него куст и картошку, и помидоры разом даёт.

– Да брехня.

– Никакая не брехня, я сам видел. Он их графу возами шлёт.

– Господа, – Шредер постучал по столу, но без особого рвения.

– А что господа, – не унимался кто‑то с дальнего конца. – Мы же по делу. Нам надёжный держатель нужен, а не тот, у кого мошна толще. У Вернера тоже мошна была, и что? – он осёкся, покосился на молчащего Вернера и добавил тише: – Прошу прощения.

Вернер поднял голову. Впервые за всё заседание.

Он оглядел стол, всех этих людей, которые ещё не так давно боготворили его, а теперь делили его землю и обсуждали при нём его разорение, и на лице у него проступила такая злая, стянутая гримаса. Зубы он стиснул так, что желваки заходили по скулам. Но не сказал ни слова и снова опустил глаза.

Не завидую. Врагу бы не пожелал сидеть на таком заседании.

– Господа, вернёмся к порядку, – Шредер наконец повысил голос. – Я обязан задать кандидату вопрос. Господин Мейер, вы подали в Бюро заявление о готовности принять надел. Готовы ли вы подтвердить это здесь?

Я поднялся.

– Готов. Со всеми обязательствами: подати, недоимки, продовольственная программа.

– Земли непригодны к возделыванию. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– И что вы намерены с ними делать?

Вот он, главный вопрос. Я его ждал.

– Восстанавливать плодородие, господин инспектор. Своими средствами и своими методами. Я не прошу у Бюро ни ссуды, ни отсрочки по своему нынешнему наделу. Прошу только землю и время.

– Сколько времени?

– Один месяц до первого посева.

По зале прокатился смешок. Кто‑то кашлянул в кулак, Корн громко усмехнулся.

– Месяц, – серьёзно задумавшись, повторил Шредер. – Господин Мейер, восстановление истощённых земель занимает от пяти до восьми лет при самом благоприятном раскладе. Это данные Общества естествознания.