Наблюдатели - Сейменски Дарья

– Боль? – Павервольт приподнял бровь. – Вы преподали урок страха. А страх – плохой учитель. Он ломает, но не строит. Вы видели вчерашнее… представление на стадионе?

– Мне о нём сообщили.

– Тогда вы должны понимать, что ваш «урок» не сработал. Он взорвался. Случайно, неумело, но взорвался. И в этом ваша вина. Теперь у меня помимо дипломатического кризиса есть ещё и скандал с участием кандидата, который чуть не разнёс полстадиона в попытке доказать что-то девушке. И всё это – под вашим, с позволения сказать, руководством.

– Я не имею к этому никакого отношения!

– О, более чем имеете! Или вы даже не рассказали вашему кандидату о правилах?! Рейнольдс вызвал Максима Озерского на правах кандидата. И если противник соглашается на дуэль, кандидат не может быть отклонён послом в одностороннем порядке. Таковы правила обеспечения его безопасности после поединка!

Тея встала, опершись руками на стол. Медленно. Пальцы впились в полированное дерево.

– Я пришла сюда, чтобы подать официальный отказ от кандидата Рейнольдса Никсона, – заявила она, глядя ему прямо в глаза. – Он – избалованный бунтующий подросток. У меня нет времени, желания и ресурсов нянчиться с ним. Увольте меня от этой обязанности.

Павервольт смотрел на неё. Затем поднялся сам. Он был выше на голову, и его фигура заслонила свет от окна, навалившись на неё тенью.

– Нет. Я уже внёс вас в регистрационный реестр, – сказал он просто.

– Ч-что?

– Вы остаётесь послом Рейнольдса Никсона до окончания Смотрин, или до его официальной дисквалификации, – он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. – Вы взяли обязательство, когда перешли границу, Сол. У вас нет выбора.

– Это абсурд!

– Это приказ! Он – сын Алана Никсона! – голос Павервольта прогремел. В кабинете задрожали стёкла в шкафах. Его лицо исказила вспышка настоящей, неподдельной ярости, за которой мелькнула боль. – Он – последнее, что осталось от человека, который был мне как брат. Да, он ведёт себя как последний дурак! Но он – его сын. Его наследник. И я дал Алану слово, что присмотрю за ними. Вы думаете, мне нравится то, что он вытворяет? Мне противно! Но я сделаю из него архонта. А значит, и вы не отступите.

Они стояли друг напротив друга через стол, два острова враждебности в море холодного воздуха. Тея чувствовала, как дрожат колени, но не от страха. От злости. От бессилия. И от чего-то ещё, какого-то странного, электризующего заряда, что прыгал между ними в этом сгустившемся пространстве.

– Так вы сами и станьте его послом! – бросила она, и слова вылетели, прежде чем она успела их обдумать.

Лицо Павервольта стало каменным.

– Я – куратор Смотрин. У меня нет права брать кандидатов. А у вас есть обязанность. Последняя ваша обязанность перед Карлом Розенбергом – подготовить этого мальчишку и не дать ему опозориться окончательно. Или вы хотите, чтобы он провалился, и все сказали: «Смотрите, какого болвана взяла протеже великого Розенберга»? Это будет позором и для вас, и для него.

– Мне всё равно, что скажут! – почти закричала Тея, теряя контроль.

– Ваша жизнь, мисс Сол, – прошипел Павервольт, наклоняясь через стол так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, – это служение Арлюминеру, пока Карл жив. А после… мы посмотрим.

– Вы забываетесь!

– На территории этого Посольства, в рамках Смотрин, я – ваш руководитель! – он ударил кулаком по столу. Стопка бумаг подпрыгнула. – Или вы забыли, где находитесь?

И мир – моргнул.

Сначала – мгновенная, всепоглощающая тишина. Не физическая, а энергетическая. Фоновый гул ретрансляторов, вечное присутствие од-энергии в воздухе, в стенах – исчез. Рванулся, как натянутая струна. Лит-панели у их висков стали мгновенно холодными и мёртвыми. Свет не погас, а исказился, поплыл, стал плоским и безжизненным. На миг. Всего на миг.

В самом кабинете массивный ретранслятор в углу издал не шипение, а короткий, заглушённый стон – низкочастотный вибрационный удар, от которого задребезжало стекло. В воздухе разлился запах гари.

Пять секунд абсолютной энергетической немоты. Затем – резкий, болезненный толчок. Сила вернулась. Не плавно, а рывком, словно гигантский насос с трудом вкачал энергию обратно. Свет стабилизировался. Гул вернулся, но теперь он звучал хрипло, с надрывом. Лит-панели жгуче заныли. Резкая боль ударила в виски.

Пауза, повисшая после, была иной. Тяжёлой не от гнева, а от ошеломления. Их взгляды встретились, и в них не было прежнего противостояния. Было взаимное, безмолвное удивление и шок. И в этой внезапной пустоте, в этом провале реальности, исчезла ярость, обнажив что-то иное – настороженное, живое, тревожное.

– У меня нет времени, – его голос прозвучал тихо, хрипло, сбито. Вся прежняя театральность исчезла, обнажив голую, усталую решимость. – На ваши капризы. У вас есть сутки. Если к этому времени я не получу чёткого согласия работать по правилам… вам назначат куратора из Службы Безопасности. Он научит вас манерам.

Не угроза. Приговор. Тея, всё ещё бледная, с сердцем, колотившимся о рёбра, сухо кивнула. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла, оставляя за собой тишину, нарушаемую лишь неровным гудением оживающей техники.

Через мгновение в дверь постучали.

Вошел Лев, его обычно невозмутимое лицо было напряжено.

– Николас Валерьянович, вы в порядке? Здесь только что…

– Знаю, – перебил Павервольт, не отрывая взгляда от того места, где только что стояла она. – Что по городу?

– Кратковременный сбой од-сети. В нескольких районах. Вроде стабилизировалось.

– Выясни источник. И проверь ретрансляторы здесь.

– Понял. А… мисс Сол? Вы договорились?

Павервольт повернулся к окну, к городу, который чуть не погрузился в немоту.

– Можно и так сказать, – его голос был почти не слышен.

Когда дверь закрылась, он остался один. Воздух всё ещё пах гарью. Он подошёл к ретранслятору, положил ладонь на тёплый теперь корпус. Никаких повреждений. Никаких следов. Как будто ничего и не было.

Но было. Кратковременный, тотальный разрыв. Как если бы сердце мира на миг остановилось, а потом судорожно забилось вновь. Он чувствовал это в подкорке, там, где архонт связан с Сетью.

Случайность? Он не верил в случайности. Особенно теперь, когда в тишине после бури отдавалось эхо её последних слов и память о том, как её глаза, полные ярости и страха, встретились с его взглядом в момент, когда реальность дрогнула. Между ними что-то порвалось. И что-то, возможно, началось.

Глава 9. Шпили и тени

«Политика – это искусство возможного, бизнес – искусство извлекать невозможное, а предательство – вечный двигатель, который приводит в движение обе эти машины.»

– Из дневника Люциуса Кванта, год неизвестен.

Утро началось с того, что Николас Павервольт, как всегда, не выспался. Сон был чутким и прерывистым, как связь в зоне помех от Саргума. В нём мелькали обрывки: добродушная улыбка Алана, холодный блеск стёкол морга, искажённые лица в зеркалах, бледное, упрямое лицо Теи Сол. Последнее – особенно настойчиво. Не её черты, которые он с трудом удерживал в памяти, а взгляд. Серые, ничего не выражающие глаза, которые в момент его ультиматума вспыхнули таким холодным, животным гневом, что даже ему, видавшему виды, стало не по себе.

Он стоял перед зеркалом в своей временной резиденции на территории посольства, затягивая галстук с автоматическими, вымуштрованными движениями. Костюм – тёмно-синий, строгий, почти униформа высшего чиновника Арлюминера. На лацкане – герб его рода. Сегодня он был не просто архонтом, не просто куратором. Сегодня он был гарантом, пешкой, орудием и щитом одновременно. Договорённость с Маргарет.

Он выполнил свою часть. Сол… Девочка-мышь из архива, вынужденная играть в игры, до которых ей, судя по всему, не было никакого дела. У неё не было выбора. Связанная долгом перед Розенбергом, загнанная в угол им, Николасом, она возьмёт этого несносного щенка обратно. Она всегда берёт. В этом был её трагический изъян, который он уловил ещё на границе – готовность нести чужой крест, даже если он впивается в плечи до костей.