Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Денисов кивнул, застегнул молнию куртки и вышел. Колокольчик над дверью тренькнул ему вслед.

Я повернулся к Ксюше.

— Ксюш, — я сел на стул напротив и заговорил. — Раз уж ты сегодня ночуешь здесь, слушай и записывай. Температуру в куполе держать на сорока восьми градусах. Термостат на ионизаторе, верхний регулятор, маленькое колёсико, оно тугое, крути двумя пальцами. Если цвет свечения скорлупы поменяется с багрового на синий, звони мне немедленно, в любое время, хоть в четыре утра. Синий означает, что биоритм сбился и скорлупа перестала держать частоту. Не кормить. Вообще ничем, даже если он будет пищать. Первые двое суток он питается от остатков эмбриональной оболочки на внутренней стенке скорлупы, там достаточно.

Ксюша записывала в блокнот, склонив голову набок. Кончик языка торчал из уголка рта, как всегда, когда она сосредоточивалась.

— Сорок восемь градусов, синий — звонить, не кормить, — повторила она, дописывая. Подняла глаза. — А если он опять попытается вылезти?

— Крышка на зажимах. Он не откроет. Но если будет биться, накрой террариум тёмной тканью, через пять минут успокоится, — объяснил я.

Ксюша кивнула и убрала блокнот. Очки блеснули в свете лампы, и за стёклами мелькнуло что-то, похожее на гордость. Ночное дежурство с новорождённым драконом шестого уровня. Для Ксюши это был не наряд вне очереди, а повышение.

— Иди спать, — сказал я. — Будильник поставь на каждые два часа, проверяй температуру и цвет. Если всё тихо, досыпай.

Ксюша встала, подхватила Шипучку с плеча и пошла к подсобке. На пороге обернулась.

— Михаил Алексеевич. Спасибо, что не орали за Вэллора.

— Не за что. Ты правильно сделала с пациентами. Просто в следующий раз предупреждай, когда в клинику заходит посторонний врач и начинает оперировать на моём столе.

Ксюша фыркнула и скрылась за дверью стационара. Через минуту оттуда донёсся скрип раскладушки и тихое бормотание Шипучки, устраивающегося у неё в ногах.

Я выключил свет в приёмной. Проверил замок входной двери. Заглянул в стационар, Вэллор спал. Феликс на жёрдочке приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно.

Вышел на крыльцо. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро», и только вывеска тлела зелёным.

Я закрыл дверь на ключ и пошёл домой.

* * *

Дома я снял ботинки в прихожей, дошёл до кровати и упал лицом в подушку. Успел стянуть куртку, бросил её на пол рядом. Джинсы и рубашку снимать не стал, на это ушли бы последние крохи энергии, а их уже не осталось.

Бок ныл. Плечи гудели. Пальцы правой руки, которыми я пилил кварц, покалывало, как после обморожения. В голове крутился эфирограф, зелёная линия пульса, молчащее Ядро и красная табличка «Корпоративная лицензия А-класса», и всё это мешалось в одну тяжёлую вязкую массу, из которой я провалился в сон, как в яму.

Проснулся я от запаха сырников.

Лежал минуту, не открывая глаз, и пытался понять, снится мне или нет. Запах был настоящий, со сладковатым оттенком ванили.

Я открыл глаза. Через щель в шторах на потолок ложилась полоса утреннего света. Часы на тумбочке показывали семь двенадцать.

Встал. Тело ныло, бок протестовал при каждом повороте. Я побрёл на кухню, на ходу вытягивая мятую рубашку из-под ремня.

У плиты стояла Олеся.

Она была в домашних шортах и майке, волосы собраны в хвост, ноги босые. Левой рукой она переворачивала сырник на сковороде, правой придерживала турку на соседней конфорке, и от обоих источников поднимался пар, смешиваясь над её головой в облако, пахнущее так, что желудок заурчал, и я не успел даже сказать «доброе утро».

— Олесь? — я остановился в дверях, привалившись плечом к косяку. — Ты чего не спишь? У тебя же выходной.

Она обернулась через плечо. Улыбнулась, и от этой улыбки кухня стала теплее на пару градусов.

— Выходной, — подтвердила она. — Поэтому могу себе позволить готовить нормальный завтрак, а не давиться бутербродом на бегу.

— Так спала бы до обеда, — я кивнул на часы на стене. — Семь утра, Олесь. Выходной для того и придуман, чтобы валяться до двенадцати и потом жалеть, что день прошёл впустую.

Олеся снова повернулась к плите. Сырник на сковороде зашипел, она поддела его лопаткой и перевернула. Я смотрел на её спину, на то, как она чуть привстала на цыпочки, дотягиваясь до верхней полки за тарелкой, и до меня дошло.

Семь утра. Выходной день. Сырники с ванилью и кофе в турке, а не растворимый из банки. Она встала в полседьмого в свой выходной, специально, чтобы приготовить мне завтрак до работы.

Олеся поставила тарелку на стол и обернулась. Наши взгляды встретились, и я увидел, как по её щекам поползли розовые пятна. Она знала, что я понял, и от этого краснела сильнее.

Я подошёл к ней. Олеся стояла у плиты, я обнял её со спины, осторожно, положив ладони на её руки, и мои пальцы легли поверх её.

Олеся замерла. Лопатка в её руке дрогнула. Я наклонился и поцеловал её в висок. Она повернула голову. Глаза оказались близко, с расширенными зрачками. Я мягко поцеловал её в губы, и она ответила.

— Ты потрясающая, — сказал я тихо.

Олеся уткнулась лбом мне в подбородок и тихо засмеялась.

— А у тебя рубашка мятая, Покровский, — ответила она.

Мы завтракали. Сырники были горячие, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. Олеся пила кофе, подперев щёку ладонью, и смотрела, как я ем, с выражением, от которого мне хотелось остановить время и сидеть на этой кухне до вечера.

Но вместо этого я допил кофе и поставил чашку.

— Ничего не планируй на вечер, — сказал я.

Олеся вопросительно подняла бровь.

— Свожу тебя кое-куда.

— Свидание? — она спрятала улыбку за краем чашки.

— Сюрприз.

Олеся поставила чашку, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня. Глаза блестели, и в них мелькнуло то выражение, которое я видел всего один раз, когда она впервые увидела Пуховика и сказала «ой».

— То есть все-таки свидание. Ладно, Покровский, — сказала она. — Только если ты переоденешь рубашку.

Я усмехнулся, убрал тарелку в раковину и пошёл собираться.

* * *

Утро было ясным и холодным. У киоска на углу стояла очередь из трёх человек.

Я дождался своей и подошёл к окошку.

— Михаил Алексеевич! — Василиса, хозяйка кофейного ларька, улыбнулась мне. — Американо?

— Двойной, — сказал я.

Она налила, протянула стаканчик через окошко, и наши пальцы соприкоснулись на картонном ребре.

— Михаил Алексеевич, — Василиса наклонила голову и прищурилась. — Вы прямо над землёй летите сегодня. Аж завидно.

Я рассмеялся. Отпил горячий кофе, и тепло прошло от горла вниз.

— И у тебя всё будет отлично, Василиса, — сказал я. — Вот увидишь.

Она махнула рукой, отгоняя комплимент, как муху, но улыбка у неё стала шире.

Я пошёл по улице к клинике, с кофе в руке, и ноги несли меня легко, несмотря на ноющий бок и покалывание в пальцах.

Пет-пункт показался за углом. Крыльцо, колокольчик, табличка с часами приёма, которые никогда не соответствовали действительности.

На крыльце стоял Денисов.

Он переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы куртки, и рюкзак висел на одном плече, съехав набок. Лицо у него было невыспавшееся, с тёмными кругами под глазами и щетиной. При моём приближении он выпрямился, вытащил руки из карманов и начал мять лямку рюкзака, накручивая её на пальцы.

— Денисов? — я остановился у нижней ступеньки. — Что ты тут делаешь с утра пораньше?

Он посмотрел на меня. — Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я всю ночь думал.

Он помолчал. Лямка рюкзака натянулась в его пальцах до скрипа.

— И я хотел бы у вас работать, — выдал он.

Глава 10

Денисов стоял на крыльце, по-прежнему мял лямку рюкзака и ждал ответа. Лямка была уже скручена в жгут, пальцы побелели.