Старый, но крепкий 9 (СИ) - Крынов Макс

Все это в куда более мягких выражениях я и описал подавальщице.

Улыбка с лица девушки окончательно соскользнула. Возможно, она жалела, что подошла, но отступать не собиралась.

— Есть хорошие моменты, — твердо ответила она, — И ради них я живу.

— Да, есть, — согласился я. — Но мало. И далеко не у всех. И нет ничего, абсолютно ничего, что не обернулось бы прахом спустя тысячелетие. В какой-то момент исчезнет память о потомках твоих потомков. Никто не вспомнит, как звали сына твоего праправнука. Истлеет последнее бревно этого трактира и еще двух-трех, которые возведут на его месте. А все хорошее, что ты когда-то сделала, сотрется из памяти еще раньше. Единственное, что ты можешь сделать для этого мира — закинуть в будущее свои максимально здоровые гены.

— Что такое «гены»?

Я отмахнулся.

— Слово из умных книг… Неважно. Ты это уже сделала, оставила потомка. Теперь можно либо оставить еще нескольких, либо прекращать жить, потому что ничего более значительного ты совершить не в силах. Всё тленно. Абсолютно все.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазками, покачала головой и ушла.

Я поднял кружку и залпом выпил остатки кваса. Горьковатый напиток не смыл вкус собственной горечи.

Может, и вправду вина заказать? Выпить пару литров, а завтра уже к Крайслерам. И не задавать себе вопросы о будущем, чтобы снова не споткнуться о ту же самую тему и не погрязнуть в мыслях о тленности бытия.

Я почувствовал на себе взгляды и метнул взгляд на соседний столик, где сидели двое крепких мужчин.

— Чего вам?

Они тут же отвели глаза, сделав вид, что увлечены беседой.

А можно и кулаками помахать, вон как раз кандидаты есть. Без техник, без всяких приемов, просто набить кому-нибудь лицо. Или пусть мне набьют.

Тут вернулась подавальщица.

— Жить надо для себя! — с видом человека, нашедшего ответ на загадку века, сказала она. — Ради своих эмоций! Какая разница, что будет через тысячу лет? Смысл в том, что мне сейчас хорошо, когда я вижу закат, или грушу с дерева срываю и ем. Мне радостно, когда мой сын обнимает меня, и мне этого хватает. Это — настоящее. Это — мое! Люди живут ради впечатлений, ради того, что здесь и сейчас, а не для того, чтобы что-то там кому-то там оставить. Я вот сына выращу, научу, что правильно и неправильно, если Ками позволят, увижу внуков.

Я лишь пожал плечами, не находя в себе сил даже на спор.

А я сидел и думал о том, о чем ей не рассказывал. Не говорил, что, увидев, как стареет мой собственный сын, как в его волосах появилась седина, я в свои шестьдесят ушёл в недельный запой. Потому что понял, насколько мелка и скоротечна жизнь человека в увиденных мной масштабах. И человек, которого я растил с пеленок, которого качал на коленке, водил в первый класс и учил не спускать обид, проживет в лучшем случае лет на сорок больше меня. Плевок на подошве с точки зрения даже не вечности, а периода послепещерной истории.

Всё, абсолютно все, сотворенное нами, станет пылью вслед за нами. И в этой пыли новые взрослые будут рассказывать своим детям сказки про императора Апелиуса и повторять присказку: «Да не вернётся он к нам снова».

Зачем я на самом деле делал то, что делал? Зелья для храмов, центр обучения молодежи, укрепляющие техники? Потому, что хотел помочь людям, да. И хоть как-то поменять мир хотел, оставить после себя что-то значимое. Желательно — чтобы эти изменения в будущем не были обезличены, чтобы, глядя на что-то, что я миру дал, люди помнили хотя бы мое имя…

Но сейчас, с тоской, что сдавила грудь, я смотрел в пустую кружку и понимал: старик в деревне был отчасти прав. И имя мое, и последнего, кто его будет помнить, время безжалостно превратит в перегной.

Глава 13

Утро в Заставном выдалось хмурым. За оконцем виднелось серое, однотонное небо. Воздух был влажным и тяжелым, пахло мокрым деревом, дымом и собакой с первого этажа.

Я вышел на задний дворик трактира и завернул к бочке с дождевой водой. Плеснул ледяной влаги на лицо, растирая кожу ладонями. Пара капель попала за воротник походной рубахи, пробуждая окончательно.

Умывшись, выпрямился.

Огляделся.

Прислушался.

Дворик выглядел заросшим и непримечательным. У ограды свалены в кучу отсыревающие чурочки, рядом ржавеет старая телега.

Звуки были чуть интереснее. За пару улиц отсюда мерно, по-рабочему, стучал кузнечный молот. Точнее, сперва раздавался едва слышный звук удара молоточка, а потом — мощный звон. Видимо, старенький и уже потерявший былую силу мастер ударом мелкого молоточка показывает ученику — сильному, но пока еще недостаточно опытному, куда нужно бить.

Прямо за забором трактира двое возчиков уже успели переругаться. Обочину не поделили, что ли? Их гневная, бестолковая перепалка и беспорядочные оскорбления резали ухо.

Я вздохнул и потопал к двери трактира.

Мысль о том, что придется идти к Крайслерам, вызывала стойкое раздражение. Связываться с Домом не хотелось, но ссориться со стражей и привлекать лишнее внимание хотелось еще меньше. Придется идти.

В общей зале трактира пахло жареным салом и кислым пивом.

— Жрать будешь, — утвердительно сказал трактирщик, и я кивнул. — Щас все будет. Зорька!

Та самая подавальщица, которая вчера завязала разговор, принесла яичницу с колбасками и кружку чая из духовных трав — мутного и заваренного настолько отвратительно, что сделай я такой при Сталеваре, Рое или ком-то другом, кто разбирается в сортах и способах заварки, меня бы били ногами.

— Кружку кваса, пожалуйста.

Подавальщица молча кивнула, не пытаясь начать беседу. Никаких «а чего такой пасмурный?», никаких попыток навязаться и поднять настроение, что меня полностью устраивало.

Вчерашняя хандра почти развеялась, и я не собирался снова поднимать вчерашние темы или даже думать о них. Есть дела поважнее.

Здание Дома Крайслеров выделялось среди приземистой каменной застройки Заставного, словно духовная трава, выросшая на грядке с картошкой. Стены первого этажа сплошь из стекла, за которым находились полки из темного дерева. И на этих полках стояли склянки, банки, шкатулки. Каждый сосуд был четко виден и освещен магическим светильником так, что его содержимое переливалось и манило, словно драгоценности в витрине хорошего ювелирного салона. Черт возьми, они даже систему освещения сделали по последнему слову магии, подчеркивая товар!

Что бы я ни думал о Крайслерах, пыль в глаза пускать они умели, и в зарабатывании монет толк знали.

Я толкнул отделанную бронзой дверь и вошел. Ожидал запаха трав и эликсиров, но внутри ничем не пахло. По легкому сквозняку я определил замаскированную вытяжку.

Холл выглядел не лавкой зельевара, он скорее напоминал московский ЦУМ из старых воспоминаний — просторный, с высоким потолком, где каждый товар был не просто выставлен, а возведен на пьедестал. Здесь не было тесноты, характерной для большинства алхимических лавок, склянки не жались друг к другу. У каждой баночки, у каждого флакона было свое личное пространство, подчеркивающее исключительность товара. И сумасбродные ценники в посеребренных рамках красноречиво сообщали, почему товар выгодно продавать так.

Взгляд скользнул по ближайшим полкам и остановился на небольшом хрустальном флаконе, стоящем на бархатной подушечке. Внутри флакона переливалась, играя яркими цветами, густая желеобразная жидкость.

Вулкан.

На один час повышает сродство практика со стихией огня. В пять раз сокращает затраты на использование техник огненной стихии.

В системном же описании уточнялось, что ранг зелья — легендарный, и оно кроме прочего не терпит техник других стихий во время использования и здорово бьет по энергоканалам. Выпьешь, и потом придется отлеживаться еще месяц, запивая кашу целительскими эликсирами.

Но даже со всеми рисками за такое зелье тот же Апелий душу продал бы. Правда, и этого не хватило бы на покупку — ценник сообщал, что эликсир стоит сотню золотых.