Госпожа из Арленсии. Дилогия (СИ) - Моури Эрли

После Лурация стануэсса собиралась прогуляться к гильдии наемников. В разных районах города их имелось аж три, и куда пойти, она пока не определилась. Нет, стануэсса не думала сразу нанять телохранителя — пока ее быстро худеющий кошелек не позволял такой роскоши, — но хотелось просто прицениться. Да и любопытно было посмотреть, что там за мужчины. О совете ростовщика, мол, выгоднее купить раба-гладиатора, Эриса, конечно же тоже помнила. Но две тысячи салемов… такие деньги она держала в руках, только тогда, Дженсеру отдавала (правда тогда была сумма побольше). В любом случае вопрос с телохранителем ей нужно было решить в ближайшее время, хотя бы потому, что нить из кольца, ведущая к Вауху, к прошлому вечеру почти исчезла. Эриса дважды пыталась вызвать своего защитника. В ответ чувствовала лишь слабые колебания чего-то далекого, неведомого. Поэтому, к огромному сожалению, подспорье кольца было очень ненадежным и требовалось понять, как оно работает. Но здесь опять же все дороги вели к ее мальчику — Лурацию. Выйдя из дома Сорохи стануэсса, все думала о ростовщике и укоряла, что обидела его своей глупой игрой в спальне. Нехорошо это. Очень нехорошо. Лураций — не Дженсер и нет причин заставлять его страдать. Ну что мне стоило сделать ему хороший минет?

Направляясь к Заречному району, Эриса пошла к Среднему мосту. По привычке свернула на узкую, но удобную улочку, вилявшую мимо гончарных мастерских, здесь же соседствовавших лавок горшечников, перед которыми на невысоких помостах красовались горы красной и расписной керамики. На пол пути так вкусно запахло горячим хлебом, что арленсийка даже дернула носиком, и сразу вспомнила: «Боги, так здесь же как раз пекарня Абдурхана!». Она даже остановилась, захотела повернуть назад, чтобы пройти соседним проулком. А потом решила: отчего, собственно, она должна бояться или стыдиться встречи с ним? Это он пусть стыдиться, боится. И пошла дальше. Получилось так, что встретилась тем самым пекарем почти нос к носу. Он вышел с пекарни огромной полной лепешек и круглых хлебов корзиной — нес к прилавку. А она ровно ему на встречу.

Увидев ее, Абдурхан так и поставил наземь корзину, и стал поперек прохода, широко расставив руки.

— Пропусти! — решительно сказала госпожа Диорич.

— Почему ты такая злобная? Родная, не сердись, а? — аютанец поймал ее за руку, тихонько притянул к себе. — Платье у тебя красивое. Я в самом деле хотел тебе купить. И по-прежнему хочу. Только позволь.

Эриса смягчилась, пожала плечами, опустив взгляд к корзине с хлебом. Все-таки чувствовала она рядом с ним себя как-то неуютно, скверно. Понятно, что не без причин, если вспомнить тот ужасный вечер.

— Как тебя звать? — он наклонился, взяв в корзине верхнюю лепешку.

К лавке подошло несколько покупателей, две старых женщины в длинных темных одеждах, старик и девушка, но Абдурхан не отвлекался на них. Тем более за прилавком ему помогал какой-то чернявый паренек и он уже разговорился с теми людьми.

— Аленсия из Арленсии, — ответила Эриса. — Платья мне не нужны. Разве не видишь, я не нищая.

— Конечно не нищая. Ты очень красивая. Сама понимаешь это? Все время думаю о тебе, — освобождая узкий проход, пекарь оттеснил Эрису к небольшому промежутку между домами, который был завален ящиками и корзинами. Там же была приоткрытая дверь, с которой тянуло сквозняком. — Давай вечером погуляем? Хочешь в таверне? Хочешь даже пойдем в Верхние Сады?

— Нет, — она мотнула головой, но почему-то не отказалась принять из его рук горячую лепешку. — Что тебе от меня надо?

— Я очень хочу тебя понимаешь? — Абдурхан прижал ее своим крепким телом к стене, и арленсийка тут же почувствовала, как разбух, отвердел его крупный член. В один миг она будто пережила все то, что было между ними в погребе таверны.

— Пусти, — тихо попросила она, чувствуя при этом, что ее тело вопреки разуму, все больше желает касаний грубых рук аютанца. Она попятилась вдоль стены, пока не уперлась в нагромождение корзин и ящиков.

— Помнишь таверну? Тебе было хорошо? — пяткой Абдрухан подтолкнул дверь, и скрипнувшая створка теперь почти скрывала их от посторонних. — Скажи! — потребовал пекарь, жадно прижимая ее к себе. Его рука грубо и смело скользнула между сжатых бедер стануэссы. Эриса снова попыталась вырваться. Не получилось. Пальцы ее мучителя добралась до самой вожделенной цели и раздвинули мягкие, горячие губки. Это было дерзко, даже больно, только почему-то эта боль стала сладенькой и очень влажной.

— М-м-м.. сволочь! — Эриса застонала и закусила губу. Дыхание стало частым, порывистым

— Ну, скажи? Да? — настаивал истязатель, проникая пальцами в ее лоно все глубже. Оба они уже оба не слышали голоса прохожих и столпившихся возле лавки. Вторая рука пекаря, мявшая грудь арленсийки, теперь переместилась за спину Эрисы. Он задрал юбку, прошелся средним пальцем между ягодиц и нащупал узенькую дырочку стануэссы.

— Нет! Не надо! — тихо взмолилась она. Мучителя такие возражения это лишь раздразнили. Палец его тут же погрузился в тугую норку на треть и стал дразнить несильными толчками.

О, боги! Даже с мужем Эриса не пробывала анальных приятностей. Попытки такие были дважды, но заканчивались ничем, то ли по причине не достаточной напористости Дженсера, то ли узости до сих пор девственного отверстия.

От кольца пошла сильная теплая вибрация. Эрисе казалось, что ее лоно ее ласкают не пальцы этого вовсе не склонного к нежностям мужчины, а его толстый член, ощущение которого она не могла забыть. И там сзади, в узенькой дырочке тоже стало влажно и сладко.

— Говори, сучка, хорошо тебе было! Говори! — требовал Абдрухан, будто от слов стануэссы сейчас что-то зависело. — Да?!

— Зачем тебе мое «да»? — прошептала она, раздвигая шире бедра. «Плевать на все! — пронеслось в голове. — Пусть трахнет прямо здесь! На улице! Я хочу! Безумно хочу! Пусть даже трахнет в задницу!». Она застонала, начав царапать зубками его плечо.

— Хочешь? Как тот раз? Любишь грубо? — распалившись, вопрошал пекарь.

— Да! Да! — она вздрагивала, то подставляя свою обильно текущую пещерку его пальцам, то нанизываясь на средний палец другой руки. Безумно хотелось большего! Грубо, сильно! Как тогда во мраке «Брачного Сезона».

— Тогда скажи, что ты — сука, — повелел он.

— Я сука! — простонала Эриса и почувствовала, что сейчас кончит от этих слов, от свежих воспоминаний, от безумных ощущений, заполнивших тело. Кольцо беспрестанно лило теплый ток по ее телу. Пальцы левой руки стануэссы смяли лепешку, разрывая ее пополам. Пальцы второй руки нервно сжали ягодицу мучителя.

— Абдурхан! Ах, скотина! Вы посмотрите на него! — раздались визгливые крики какой-то женщины.

Пекарь вмиг отпустил арленсийку и обернулся. В нескольких шагах сзади стояла его жена. Он нехотя повернулся, бросив полный пламени взгляд на Эрису, и двинулся к лавке, хмуро и медленно. «Жена тоже сука. — подумал пекарь. — Только другая сука. Надоевшая. Склочная. Всегда являющаяся не вовремя. Ничего, Аленсия из Арленсии… я найду тебя. Теперь ты от меня не уйдешь».

Отряхнув юбку и не слушая ругань, крики, раздававшиеся от хлебных лотков, госпожа Диорич пошла в сторону моста. Ноги все еще подрагивали. Было как-то пусто на душе и в голове. Плохо ли, хорошо ли то, что случилось, Эриса не хотела думать об этом. Это просто было. Как случается дождь, как идет снег или дует ветер — они просто есть. Они — стихия. Она отломила кусок лепешки и начала жевать, глядя себе под ноги.

«Да, я сука. — пронеслось в голове. — Ну и что? Недавно я составляла гневные письма своему мужу, но ведь Дженсер несравнимо чище меня, даже если спит с этой Сульгой и, если она ему тоже жена. Кто-кто, но я не имею права осуждать Дженсера. Я имею право лишь развестись, чтобы не мучить его и жить сама как хочу, в согласии со своими стихиями, какие бы они ни были».

— Вы желаете на ту сторону?

Эриса сначала не поняла, что вопрос обращен именно к ней. Когда арленсийка оторвала взгляд от мостовой и подняла его выше, то увидела богато одетого аютанца в сером шелковом кафтане и чалме, скрепленной брошью с желтым камнем. Глаза его стануэссе не понравились: внимательные, улыбчивые, но неприятные. Этакие подленькие. Впрочем, как и улыбка, обрамленная редкой седоватой бородкой.