Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

И в этот момент я поняла, что доверяю Кайлу, безусловно и слепо. Даже если это означало остаться в этой башне навсегда.

– Понятно, – тихо сказала я. – Что ж, тогда пойду в свою комнату.

Кайл кивнул. И когда я уже повернулась, чтобы уйти, то услышала его голос:

– Лина.

Я обернулась.

– Никогда не забывайте, – жестко и уверенно произнес он. – Вы не артефакт и не чудо, вы человек. И ваша жизнь принадлежит вам, а не кому-то другому.

И доктор Дормер развернулся и ушел в сторону своего кабинета, оставив меня одну в холодном пустом холле, где эхом витали слова Малькольма: «Ну ты же не думал, что вечно сможешь прятать тут такое сокровище?»

Теперь я знала ответ. И знала, что битва за мое будущее только что перешла из тихой войны с самой собой в открытое противостояние с миром, который был гораздо страшнее и опаснее, чем любые внутренние демоны.

Глава 14

Спокойствие, которое пришло после визита Малькольма, было обманчивым и тягучим, как патока. Оно не приносило облегчения, а лишь натягивало нервы, превращая каждый скрип двери и стук в холле в потенциальную угрозу.

Прошла неделя, но в больнице не было ни отца, ни его блестящего протеже, ни писем. Тишина.

Но я не обманывалась. Я знала логику моего отца и людей, подобных ему. Они не отступают. Они перегруппировываются, собирают новые аргументы и готовят более изощренные планы. Малькольм, с его холодными голубыми глазами и фразой про сокровище, тем более не оставил бы все просто так.

Они выжидали. Давали мне успокоиться, почувствовать ложную безопасность. И, возможно, ждали, когда доктор Дормер ослабит бдительность.

Кайл, однако, бдительности не терял. После той сцены в холле он стал еще более замкнутым и сосредоточенным. Наши занятия продолжились, но теперь они проходили под незримым, но ощутимым колпаком повышенной безопасности. Доктор Дормер не упоминал Малькольма, но его инструкции стали жестче, а требования к моей дисциплине – беспрекословными. Кайл заставил меня выучить наизусть план больницы с указанием всех безопасных зон – комнат с усиленными подавляющими рунами, – и маршруты экстренной эвакуации в подвальные хранилища. Это было не обучение, а подготовка к осаде.

И именно в этой напряженной выжидательной атмосфере к нам поступил новый пациент.

Его звали Элиас Торн, бывший каменщик, а ныне  сторож на одной из доковых складов в Ист-Энде. Мужчину лет пятидесяти привезли в полной растерянности и явной, глубоко въевшейся боли.

Мистер Торн не кричал и не стонал. Он просто сидел, сгорбившись, на краю койки в приемном покое, и каждый его вдох сопровождался тихим сухим хрустом, будто в его груди перекатывались мелкие камушки.

– Все кости болят, доктор, – сказал он хрипло, когда Кайл начал осмотр. – Сначала думал, что это ревматизм. Потому что возраст, я уж не мальчик. А теперь мне кажется, будто внутри у меня все рыхлое, как старая штукатурка. Чуть тронь, рассыплется.

Кайл с своей обычной бесстрастной внимательностью провел первичный осмотр. При пальпации ребер, ключиц и костей предплечья раздавался тот же сухой неприятный хруст. Кожа в этих местах имела странный землисто-серый оттенок, а на рентгеновском снимке, который сделали тут же, открылась поистине жуткая картина.

Кости мистера Торна не были целыми. Они выглядели так, будто их изъели изнутри. По всей их длине, особенно в суставах и местах соединений, зияли черные неровные полости, а сама костная ткань вокруг этих полостей была испещрена мелкими порами и трещинами, напоминая проржавевшее железо или камень, пораженный лишайником.

Но самое странное было в цвете. На снимке, рядом с естественным белым цветом здоровой кости, эти пораженные участки отдавали странным ядовито-оранжевым свечением.

– Ржавчина костей, – констатировал доктор Дормер, пристально изучая снимок. – Остеонекроз, вызванный не инфекцией, а энергетическим паразитом. Проржавец во всей красе!

Кайл объяснил мне суть, пока мы шли в изолированную палату, куда поместили мистера Торна. Проржавец был демоном в виде колонии кислой оранжевой плесени, которая питалась не кальцием, а застарелой невысказанной обидой и злостью, которая годами копилась и гноилась в душе, не находя выхода, и в конце концов начала разъедать физическую оболочку изнутри, выбрав самый прочный, но и самый уязвимый материал – кости.

– Как правило, страдают люди молчаливые, привыкшие все носить в себе, – говорил Кайл, и его голос снова звучал отстраненно-лекторским. – Например, обиду на несправедливого хозяина, на жену, которая бросила ради другого, на детей, которые не ценят… И эта обида не выплескивается в ссорах и не выплакивается, а консервируется. А потом начинает бродить, выделяя энергетическую кислоту. Проржавец – лишь материальное воплощение этого процесса.

Мистер Торн, выслушав этот диагноз, лишь горько усмехнулся, и этот смех обернулся приступом сухого болезненного кашля.

– Обида, говорите? Доктор, да у меня их, обид-то, за пятьдесят лет жизни целый склад накопился. На кого конкретно ржаветь-то начало, теперь уже и не разберешь.

– Именно поэтому обычная хирургия здесь бессильна, – продолжил Кайл. – Можно попытаться выскоблить пораженные участки, но плесень прорастает в микротрещины, в каналы. Она вернется. Нужна комплексная операция: костная санация с последующей аллопластикой. Мы должны механически удалить все видимые очаги, а затем заполнить полости специальным биокерамическим составом. Но ключ – в самом составе. Его нужно замешать на признании.

Мистер Торн смотрел на доктора Дормера, не понимая.

– Признании? – переспросил он. – Чего признавать?

– Вы должны назвать, хотя бы про себя, во время подготовки к операции, главный источник своей застарелой обиды, – объяснил доктор Дормер. –  Того, на кого вы злитесь больше всего и дольше всего. Не обязательно человека – может, ситуацию или судьбу, или даже самого себя. Этот акт признания меняет энергетическую природу “цемента”. Для Проржавца, которой питается тайной неозвученной злобой, такая открытость становится ядом. Заполненные признанием полости станут для него непригодными. Он не сможет регенерировать.

Лицо мистера Торна стало мрачным. Видно было, что сама мысль об этом признании для него болезненнее любой физической операции.

– И… – замялся он, – и если я не назову? Что будет?

– Тогда состав будет нейтральным. Проржавец со временем прорастет сквозь него, и все начнется сначала. А кости, повторно пораженные, восстановлению уже не подлежат.

Давление было колоссальным. Мужчина сидел, сжав хрупкие руки, и смотрел в пол. В его позе читалась вся жизнь, полная немого терпения и накопленной горечи.

– Я подумаю, – наконец выдавил он. – Постараюсь, док!

– У вас есть время до вечера, – сказал Кайл. – Операция запланирована на завтрашнее утро. Вспоминайте!

Глава 14.1

Подготовка к операции была не такой, как всегда. Вместо энергетических скальпелей и световых пинцетов Кайл достал набор самых обычных инструментов: миниатюрные хирургические долота, кюретки, тончайшие боры, похожие на стоматологические. Все они были сделаны из какого-то темного матового металла и покрыты тонкой гравировкой – рунами очищения и твердости.

Рядом стояла чаша с приготовленным биокерамическим цементом. Он выглядел как густая перламутрово-белая паста, но, как объяснил доктор Дормер, был инертным до момента контакта с намерением пациента.

– Ваша роль сегодня будет двойной, Лина, – сказал он мне, когда мы стерилизовали инструменты. – Во-первых, вам нужно будет видеть Проржавца не как пятна на снимке, а как живую субстанцию. Он будет пытаться прятаться в самых узких каналах и маскироваться под здоровую ткань. Вы должны быть моими глазами. Во-вторых, вам нужно будет почувствовать момент, когда мистер Торн совершит внутреннее признание. Энергия этого признания должна будет войти в состав в самый момент его замешивания в полости. Если упустим момент – все бесполезно.