Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

Груз ответственности давил на плечи. После недели напряженного ожидания и собственной слабости, эта сложная и тонкая задача казалась одновременно вызовом и испытанием. Я кивнула, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

Утром мистера Торна привезли в операционную. Он был бледен, но спокоен. Его взгляд, встретившийся с моим, был полон немого вопроса и какой-то животной усталой покорности.

– Ну что, доктор, – хрипло произнес он. – Давайте чистить ржавые кости. Кажется, я понял, на кого злюсь. Вспомнил тут кое-что.

Кайл кивнул, не требуя подробностей.

– Хорошо. Держите этот образ в голове и не отпускайте. Особенно когда почувствуете, что мы начинаем заполнять полости. Мисс Рэвенкрофт, начинаем.

Мистер Торн погрузился в наркотический сон. Его дыхание стало ровным, но каждый вдох по-прежнему сопровождался сухим тревожным хрустом.

Кайл сделал первый разрез, обнажив реберную кость. Даже без особых знаний анатомии было видно, что кость нездорова – ее поверхность была шероховатой, тусклой, с коричневатыми разводами. Но когда я закрыла глаза и настроилась, картина стала по-настоящему пугающей.

Внутри кости, в самой ее сердцевине, пульсировало оранжевое мертвенное свечение. От него, как грибница, расходились тончайшие нити того же цвета, пронизывая костную ткань и разъедая ее изнутри. Это и был Проржавец. Я неожиданно почувствовала его вкус на языке – горький, металлический, как кровь и старый гнев.

– Вижу, – прошептала я. – Очаг в центре третьего ребра слева. От него нити идут вверх и вниз.

Кайл взял долото и осторожно, с хирургической точностью, начал вскрывать кость. Звук был ужасным – не резкий стук, а глухой крошащийся хруст, будто он работал не с костью, а с сухим прогнившим деревом. Под тонким слоем еще твердой ткани открылась полость, заполненная чем-то, напоминающим влажную  оранжевую плесень. Она пульсировала слабым светом и, казалось, шевелилась.

Кайл быстрыми точными движениями кюретки выскоблил всю эту массу. Но я видела, что мельчайшие нити все еще остались в стенках полости.

– Не все, – сказала я. – Остались микроотростки. Здесь, здесь и здесь.

Доктор Дормер сменил инструмент на бор с алмазным напылением и, следуя моим указаниям, начал аккуратно вычищать кость, удаляя зараженную ткань до здоровой, которая на моем внутреннем экране светилась чистым белым огнем. Это была кропотливая и изматывающая работа. Проржавец, чувствуя угрозу, пытался «убегать» глубже, в соседние кости, но Кайл с моей помощью блокировал его пути, методично очищая один участок за другим.

Мы работали несколько часов. Потом доктор Дормер взялся за грудину пациента, а затем бедренную кость и ключицу. Каждая операция была настоящей маленькой битвой. Я чувствовала, как усталость накапливается в висках, но держалась, понимая, что от моего внимания зависит успех.

И вот  наконец все крупные очаги были вычищены. В костях зияли страшные неровные полости. Настал решающий момент.

Кайл взял чашу с биокерамическим цементом и специальный шприц для его введения и посмотрел на меня.

– Сейчас. Следите за ним, мисс Рэвенкрофт. Как только почувствуете волну признания, дайте знак.

Я положила руку на лоб спящего мистера Торна, закрыла глаза и погрузилась в едва уловимое энергетическое поле его подсознания. Там царили боль, усталость и привычная темнота обиды.

Я искала вспышку. Искру. Что-то, что прорвет эту толщу тьмы.

И она пришла, не громко и не ярко, словно тихий надтреснутый голос в пустой комнате. Это был не крик или проклятие, а простое женское имя.

– Марта!

И за ним жила целая вселенная боли: образ женщины, которая ушла много лет назад, забрав не только себя, но и свет из жизни. И обида не на нее саму, а на ту пустоту, что она оставила, на собственную неспособность ее удержать и годы молчаливого одиночества.

Волна этой признанной, наконец, боли – горькой, старой, как мир – прокатилась через поле пациента и ударила в меня. Я вздрогнула.

– Есть волна! – выдохнула я.

Кайл ввел первую порцию цемента в полость и произошло чудо. Мертвенно-белая паста, соприкоснувшись с костью, через которую только что прошла волна признания, изменилась. Она не изменила цвет, но ее свечение на тонком плане сделалось другим. Из нейтрального белого оно стало теплым, почти золотистым, пронизанным прожилками того самого выплаканного, хоть и во сне, горя.

Это был не яд, а чистая святая правда А для паразита, который жил ложью и подавленной злобой, правда была смертельна.

Мы заполняли одну полость за другой. Каждый раз я улавливала новые, более мелкие вспышки признания – обида на сына, который уехал в колонии, на хозяина, который украл когда-то идею, на собственные слабые руки, которые не смогли ничего построить. И каждый раз цемент менял свою внутреннюю суть, становясь неприступной крепостью для Проржавца.

Когда последняя полость была заполнена, Кайл отложил инструменты. Его лицо было покрыто мелкими каплями пота, руки в перчатках дрожали от напряжения. Операция длилась почти шесть часов.

Мы стояли и смотрели на мистера Торна. Его дыхание стало тише. Тот противный сухой хруст исчез. На снимке, сделанном тут же, оранжевое свечение отсутствовало. Черные полости были заполнены ровным плотным белым материалом. Кости выглядели ранеными, но чистыми. И, что важнее, цельными.

– Все, – негромко произнес Кайл, снимая перчатки. – Теперь все зависит от него самого. От того, сможет ли он жить с этой правдой, которую наконец признал. Не даст ли ей снова превратиться в тихую разъедающую обиду.

Мы вышли из операционной в пустой прохладный коридор. Было уже далеко за полдень. Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и эмоционального опустошения. Быть свидетелем такой глубокой личной боли другого человека, направлять ее, как инструмент – как же это выматывало душу.

Кайл стоял рядом, смотрел в пол, и его лицо в профиль было резким и уставшим.

– Вы справились блестяще, – сказал он наконец, не глядя на меня. – Особенно с улавливанием моментов признания. Это очень тонкая работа.

– Спасибо, – прошептала я. – Он назвал имя женщины. Кажется, это было самое тяжелое.

Кайл кивнул.

– Чаще всего так и бывает. Самые старые обиды оказываются самыми ядовитыми.

Он вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах, помимо усталости, читалось что-то вроде уважения и тревоги.

– Вы сегодня были на высоте. Но я вижу, как это вас истощает. Завтра даю вам полный выходной. Никаких пациентов, никаких занятий. Только отдых.

Я хотела возразить, что могу работать, но слова застряли в горле. Доктор Дормер был прав. Я была на пределе.

– Хорошо, – согласилась я.

Мы пошли по коридору в сторону его кабинета, чтобы составить послеоперационные записи. Тишина между нами была уже не напряженной, а скорее умиротворяющей, общей усталостью после тяжелой, но выполненной работы.

И именно в этот момент, когда мы проходили мимо окна, выходящего на подъездную аллею, я увидела карету.

Не наемную, а частную, темно-синюю, с гербом на дверце, который я не сразу разглядела. Но стиль, выверенная элегантность – эта карета могла принадлежать только МакАлистеру.

Она стояла в отдалении, под скелетом голого вяза, как будто ждала. Никто не выходил из нее, никто не садился. Карета просто ждала.

Ледяной ком сжался у меня под сердцем. Я остановилась, уставившись на нее.

Кайл, заметив мою реакцию, проследовал за моим взглядом, и его лицо мгновенно стало каменным.

– Так, – произнес он тихо. – Кажется, неделя ожидания закончилась.

Мы стояли у окна и смотрели на темный силуэт кареты, безмолвный и угрожающий, в сером свете угрюмого дня.

Нужен был план. Надо было понять, что же делать дальше.

Глава 15

Карета МакАлистера простояла под вязом ровно час, а затем так же бесшумно укатила прочь. Это было как послание, четкое и недвусмысленное: “Мы помним о вас, присматриваем за вами и никуда не спешим”.