Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Вот здесь, – указала я на невидимую точку у основания шеи. – Здесь фиолетовый поток впадает в серебристый. Как приток в реку.

Кайл ввел вторую иглу, установив их кончиками точно в указанное мной место. Потом взял в руки странный прибор – маленькую линзу в медной оправе, через которую стал смотреть.

– Вижу соединение, – подтвердил он. – Паразитический синапс. Теперь нужно аккуратно разомкнуть его, не повредив здоровые пути.

И доктор Дормер начал очень медленно, почти медитативно, вращать одну из игл. На моем внутреннем экране я увидела, как фиолетовый поток задрожал. Он пытался сопротивляться и цепляться, пуская мелкие, ядовитые щупальца в соседние каналы. Я тут же указывала Кайлу на эти ответвления, и он блокировал их микроимпульсами через другие иглы.

Это была битва за каждую нейронную нить. Мы с Кайлом работали в полной тишине, кроме тихого гудения приборов и прерывистого дыхания Эдриана. Пот заливал мне спину, голова раскалывалась от напряжения, но я не могла оторваться. Я видела, как под нашим напором фиолетовая река начинает мелеть, терять связь с источником.

И вдруг, в самый критический момент, Эдриан на столе застонал. Его глаза под полуприкрытыми веками забегали.

– Зеркало… – выдохнул он сквозь наркоз. – Вижу… она смотрит… на меня…

Это был демон, пытавшийся атаковать через последнюю доступную ему лазейку – через самоощущение пациента. Если Эдриан сейчас увидит в своем воображении искаженное отражение и испугается, связь восстановится.

– Лина, к нему! – резко сказал Кайл, не отрываясь от работы. – Говорите с ним. Не дайте ему уйти в этот образ.

Я бросилась к изголовью, схватила холодную, влажную руку Эдриана – правую, здоровую.

– Эдриан, слушайте меня! – сказала я твердо, глядя в его измученное лицо. – Вы не тот поступок. Вы тот, кто его ненавидит. Вы тот, кто раскаивается всей душой. Это ваша рука. Она может держать, может гладить, может просить прощения. Она ваша! Заберите ее назад!

Эдриан замер, его дыхание выровнялось. На моем внутреннем экране я увидела, как от его центральной дрожащей ауры потянулся тонкий и яркий золотой лучик к тому месту, где шла борьба. Его собственная воля, его принятие ответственности – не стыда, а именно ответственности! – ударило по фиолетовому потоку.

– Вперед! – крикнула я.

Кайл сделал последнее точное движение. Раздался звук, которого не должно было быть – тихий высокий щелчок, будто лопнула невидимая струна.

И фиолетовый поток исчез. Растаял, как дым. Осталась лишь бледно-голубая и чистая, но теперь разорванная сеть нервных связей. Рука на столе резко дернулась в последний раз и обмякла, став полностью безвольной, парализованной.

– Готово, – выдохнул Кайл, откладывая инструменты. Его лицо было серым от усталости. – Связь с паразитом разорвана. Теперь нужно наложить энергетическую “шину” – временную блокировку на двигательные нервы, чтобы дать настоящим связям восстановиться.

Доктор Дормер провел еще полчаса, устанавливая невидимые стабилизаторы. Когда все было закончено, мы оба были на пределе. Эдриана увезли в палату. Его рука висела как плеть, но на его лице, даже в наркозе, было выражение не ужаса, а глубочайшего долгожданного облегчения.

Мы молча убирали операционную. Тишина между нами была насыщенной, почти осязаемой – смесью общей победы, смертельной усталости и невысказанной тревоги, которая никуда не делась, а лишь приглушилась на время работы.

Именно в этот момент, когда Кайл сортировал инструменты, а я пыталась наконец-то успокоиться, в дверь постучали, и один из тех новых бесстрастных охранников.

– Доктор Дормер, мисс Рэвенкрофт, – сказал он, обращаясь к нам обоим. – Внизу курьер из Комитета по сверхъестественным явлениям, передает официальное предписание. Вас обоих вызывают на заседание комиссии завтра, в десять утра. Явка строго обязательна.

Он протянул Кайлу плотный конверт с восковой печатью. Кайл вытер руки, взял его, не глядя, и кивнул. Курьер удалился.

В операционной воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем до этого. Кайл медленно вскрыл конверт, пробежал глазами по тексту. Его лицо ничего не выражало, но я увидела, как правое нижнее веко мелко задрожало – это был единственный признак крайнего напряжения.

– Ну что ж, – устало произнес Кайл. – Вот и началась игра.

Он поднял на меня взгляд, и в его серо-зеленых глазах я увидела не страх, а решимость, предостережение и обещание одновременно.

– Завтра, Лина, вы увидите, с чем мы на самом деле имеем дело. И поймете, почему я так старался вас спрятать.

Доктор Дормер сложил предписание и сунул во внутренний карман сюртука.

– Идемте, – вздохнул он. –  Вам нужно отдыхать. Завтра потребуются все ваши силы и мужество.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На кону сейчас была не просто моя свобода, а все, чему я научилась и во что превратилась за эти недели. И, возможно, сам человек, который стоял передо мной сейчас, с тенью поражения в глазах, но с несгибаемой волей в каждой линии своего уставшего лица.

Завтра. Все решится завтра.

Глава 16

Ночь перед вызовом в Комитет была самой долгой в моей жизни. Я не спала – лежала в темноте, уставившись в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина, и слушала, как в висках стучит кровь.

Они хотели забрать меня – Малькольм с холодными глазами, его отец из Специального отдела, вся эта машина Тайного совета. Они видели во мне не человека, а опасный и нестабильный артефакт, который можно использовать по своему.

И что они делают с артефактами? Изолируют, изучают, а если артефакт слишком опасен или неподатлив – тогда для меня все будет кончено.

А Кайл? Он был камнем преткновения. Единственным, кто стоял между мной и их планами. Он знал слишком много, был слишком предан своему делу и, что было, пожалуй, самым опасным для них, – слишком предан мне. Не как целительнице, а как Лине.

Они не могли просто забрать меня из-под опеки доктора Дормера – это вызвало бы скандал даже в их замкнутых кругах. Нет. Нужно было убрать его.

Дискредитировать. Обвинить в непрофессионализме, в опасных экспериментах, а может, и в чем-то более серьезном. А потом случится несчастный случай, или доктор Дормер просто исчезнет. И тогда я останусь одна, беззащитная перед их “заботой”.

Эта мысль, навязчивая и ужасающая, гоняла меня по кругу. Я представляла Кайла лежащим где-то в темном переулке, с пустым невидящим взглядом, или запертым в одной из их камер, где его ум и воля будут медленно разлагаться под давлением. И все из-за меня. Из-за того, что он взял на себя ответственность за уникума, губку для проклятий, неудобную хрупкую девушку, которая принесла ему только проблемы.

Слезы жгли глаза, но я не давала им пролиться. Слезы были роскошью, на которую у меня не оставалось сил. Нужно было думать, но мозг, измотанный операцией и страхом, отказывался работать.

Когда рассвет начал пробиваться сквозь шторы, я встала. Надела самое строгое и темное платье из тех, что у меня были, – черное, без единого украшения, оно было, как броня для последней битвы. Моя черная книга лежала на столе. Я взяла ее, прижала к груди, чувствуя под пальцами прохладу кожи и тихую успокаивающую вибрацию защитных рун.

Доктор Дормер дал мне ее, чтобы я могла продолжать – и свою жизнь, и наше общее дело. А я боялась, что продолжать будет уже некому.

Ровно в восемь в дверь постучали, и вошел Кайл.

Он тоже выглядел так, будто не спал. Но в докторе Дормере не было следов паники или усталости, которые я чувствовала в себе. Он был собран, как всегда, его черный сюртук был безупречно отглажен, а волосы аккуратно зачесаны назад. Но в его глазах, когда они встретились с моими, я увидела бурю – решимость, доходящую до отчаяния, и глубокую неподдельную печаль.

– Готовы? – спросил доктор Дормер.

Я смогла лишь кивнуть.

– Лина, – Кайл сделал шаг вперед, и его голос стал тише и жестче. – Сегодня вы будете говорить только тогда, когда я вам дам знак. Отвечайте четко, без эмоций. Не пытайтесь что-то доказать или оправдаться. Ваша задача – выглядеть управляемой. Послушной пациенткой, чье состояние требует специализированного ухода, который могут обеспечить только здесь. Понятно?