Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн

На третий день мясо кончилось. На пятый — сухари. На седьмой — сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней — или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги — слишком мал был, когда его увезли, — но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, — суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия — трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, — чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом — шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.

— Ты всё-таки вернулся, юный принц.

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за остова сгоревшего амбара. Эйнар резко обернулся. На поваленном бревне, покрытом молодым мхом, сидел старик. Он был так стар, что, казалось, вышел прямо из легенд о Первых Временах: длинная седая борода, спутанные волосы, одежда из шкур, подпоясанная простой верёвкой. Лицо его пересекали глубокие морщины, а шрамы на руках говорили о том, что он пережил не одну битву. Но глаза — те самые, янтарные, — смотрели на Эйнара живо и цепко.

— Ты кто? — спросил Эйнар. Голос его прозвучал хрипло после долгого молчания.

Старик не торопился с ответом. Он поднялся с бревна, опираясь на резной посох, и подошёл ближе. Оглядел Эйнара с ног до головы — оценивающе, как оценивают породистого коня или добрый клинок.

— Меня зовут Ульрих. Я был хранителем памяти этого клана. Теперь я последний, кто помнит. — Он помолчал. — А ты — сын Торвальда. Я узнал тебя по глазам. У твоего отца были такие же. Садись, волчонок.

Эйнар не сел. Он стоял, глядя на старика, и внутри него боролись недоверие и странная, щемящая надежда.

— Мой отец... — начал он, но Ульрих перебил:

— Твой отец был лордом Северных земель, я знаю, юный лорд. Он погиб, защищая деревню. А ты — наследник. Последний наследник северных земель. Твоя тётя теперь регент в северных землях. Я не знаю всех подробностей, путники, идущие через лес, иногда рассказывают старику Ульриху вести с севера.

Он достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу, и протянул Эйнару. Тот взял свёрток, развернул — и замер. На ладони лежало кольцо. Тяжёлое, старинной работы, с выгравированным на печатке бегущим волком. Волк был точь-в-точь таким, каким Эйнар сам рисовал углём на стенах камеры, — морда поднята к небу, лапы вытянуты в беге. Кольцо тускло блестело в скупом весеннем свете, и от него исходило странное, почти забытое тепло.

— Золото, — прошептал Эйнар.

— Разумеется, — хмыкнул Ульрих. — Серебро — яд для нашего рода. Неужели ты думал, что лорды Верлорна стали бы носить на пальце то, что может убить их? Это кольцо выковали гномы Каменного Предела по заказу твоего прадеда. Оно из чистого золота горных жил. Ему четыреста лет, и оно ни разу не меняло владельца по чужой воле.

Эйнар смотрел на кольцо, и в памяти всплывали смутные, как старый сон, образы. Отец. Высокий, широкоплечий, с белыми волосами, как у него самого. Отец, который подбрасывал его к потолку и смеялся. Отец, на чьём пальце это кольцо сияло, как маленькое солнце.

— Это кольцо отца, — сказал он.

— Да. — Ульрих кивнул. — Я снял его с руки Торвальда, когда граф Корвейский ушёл, оставив тела гнить на снегу. Я сохранил его. Надень. Оно твоё.

Эйнар надел кольцо на указательный палец. Оно село идеально — будто ждало его все эти годы. Металл был холодным лишь мгновение, а потом стал нагреваться от тепла его руки. Словно узнал хозяина. Словно приветствовал. Эйнар сжал кулак и почувствовал, как по телу разливается странное, древнее спокойствие. Он больше не был просто беглецом. Он был наследником. Последним из рода Серебряного Плаща.

— Расскажи мне всё, — сказал он глухо.

И старик рассказал. О доме Серебряного Плаща, о северных землях Верлорна. О том, как люди нарушили старый договор и напали на деревню. О том, как мать Эйнара закрыла его собой и велела бежать. О том, как граф Корвейский взял мальчишку в плен — не из милости, а на потеху. И о том, что королева-регент Морвейна, младшая сестра Торвальда, до сих пор правит Верлорном и до сих пор ждёт вестей о пропавшем племяннике.

Эйнар слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Гнев. Боль. Надежда. И решимость — та самая, что помогла ему выжить в подземелье. Теперь он знал, куда ему идти.

— Идём, — сказал Ульрих, поднимаясь. — У меня есть хижина. И много работы для твоих рук. И для твоего волка.

Эйнар бросил последний взгляд на пепелище и пошёл за ним. Он не оглядывался. Прошлое осталось позади. Впереди была дорога — долгая, трудная, опасная. Но где-то в конце этой дороги его ждала девушка с серыми глазами.

Он вернётся к ней. Чего бы это ни стоило.

Весна вступала в свои права, а вместе с ней тянулись и дни — серые, одинаковые, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле. Для обитателей Вороньего Гнезда ничего не изменилось: Седрик всё так же охотился и проигрывал деньги в кости, Изольда всё так же тиранила слуг, граф всё так же был суров, занят делами. Но для Лианны мир перевернулся.

Она потеряла Эйнара — и вместе с ним потеряла часть себя. Ту часть, что смеялась по ночам у камина, читала вслух сказки, запускала пальцы в мягкие белые волосы. Ту часть, что была просто Лиан, а не леди Лианной Корвейской. Теперь эта часть лежала где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, как спящий зверёк, и не подавала признаков жизни.

Дни она проводила как в тумане. Вставала по утрам, позволяла Эльзе одеть себя, спускалась к завтраку, отвечала на вопросы — коротко, односложно, без прежней живости. Уроки с мэтром Бейлом, которые она раньше любила, теперь казались пресными. Чтение не приносило радости — слишком больно было вспоминать, как они с Эйнаром читали вместе, склонившись над книгой. Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на море и старый дуб, покрытый свежей, клейкой листвой, и ждёт. Ждёт, что на подоконник бесшумно спрыгнет знакомая тень. Но подоконник оставался пустым.

Эльза первая заметила перемену. Она ничего не говорила, только вздыхала, глядя, как госпожа ковыряет ложкой овсянку, не съедая и половины. Подливала отвар из зверобоя — от меланхолии, как советовал лекарь, — и старалась не докучать расспросами. Но однажды вечером, расчёсывая Лианне волосы перед сном, всё-таки не выдержала:

— Леди Лианна, вы как будто... как будто потеряли что-то. Или кого-то.

Лианна вздрогнула. Встретилась с Эльзой взглядом в зеркале — и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что в замке жил оборотень, которого она полюбила и выпустила на свободу? Что каждую ночь она ждёт его возвращения? Эльза не поняла бы. Никто не понял бы.