Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн

— Я просто устала, — сказала она.

Эльза кивнула, но было видно: она не поверила.

Кайл тоже заметил.

Он приходил к ней чаще обычного. Находил предлоги: то принести свежий творог, который прислали из деревни, то показать новую фигурку, вырезанную из дерева, то просто спросить, не хочет ли она прогуляться. Лианна соглашалась — не потому что хотела, а потому что отказы причиняли ему боль. Они шли к скалам или в парк, где уже зацветали поздние розы, и говорили — вернее, говорил в основном Кайл. О лошадях, о погоде, о том, о сём. Лианна слушала, кивала, иногда даже улыбалась. Но улыбка эта была как весеннее солнце — светит, но не греет.

Однажды Кайл не выдержал.

Они сидели на старой скамье под дубом. Дерево уже полностью покрылось молодой листвой, и сквозь неё пробивались солнечные лучи, расчерчивая землю золотыми полосами. Пахло влажной землёй и цветущим боярышником. Кайл что-то рассказывал о новой кобыле, но вдруг осёкся и замолчал.

— Лианна, — сказал он тихо. — Что с тобой?

Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.

— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.

— Не лги, — сказал он. — Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама — где-то далеко.

Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её — он никогда не торопил.

— Я не могу сказать тебе, — прошептала она наконец. — Прости. Не сейчас.

Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.

— Когда сможешь — скажи, — ответил он. — Я буду рядом. Всегда.

И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы — он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки — то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала — и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.

Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.

Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью — и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.

Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.

У неё было лицо, какие запоминаются надолго, — из тех, что преследуют в снах и заставляют оглядываться на улице. Тонкие, аристократичные черты, унаследованные от матери, говорили о древней крови: высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдый, но нежный подбородок. Кожа её, бледная, как у всех, кто живёт на севере, отливала перламутром в свете свечей и казалась почти прозрачной в сумерках. Губы, карминовые, точно спелая вишня, выделялись на этом бледном лице ярким пятном — единственная дерзкая нота в её облике. Слуги шептались, что такие губы были у леди Элинор и что они сводили с ума не одного мужчину.

Но главным её сокровищем были глаза — большие, серые, как грозовое небо над Морем Туманов. Они могли быть холодными, как сталь клинка, когда она смотрела на Изольду; могли быть тёплыми и лучистыми, когда она смеялась с Кайлом; а могли становиться бездонными, полными затаённой печали, когда она глядела на старый дуб за окном и ждала. В эти минуты всякий, кто видел её, понимал: эта девушка носит в сердце тайну. Тайну, которая и красит, и ранит её.

Тёмные волосы, густые и блестящие, как шёлк, она заплетала в простую косу, спускавшуюся до пояса. Никаких замысловатых причёсок. Она не красилась, не румянилась, не пудрилась, как придворные дамы, и оттого её красота казалась ещё более живой. Дикой. Естественной. Как северное море, как осенний ветер, как те скалы, на которых стоял замок.

Она по-прежнему много читала. В библиотеке, она отыскала трактаты по истории Семи Королевств, атласы звёздного неба, потрёпанные фолианты о оборотнях и даже несколько запретных книг по магии, уцелевших после церковных чисток. Мэтр Бейл, совсем уже седой и сгорбленный, только диву давался: его ученица знала о мире больше, чем иные рыцари, что ходили походами. Она могла наизусть прочесть родословную королей Аркендейла, перечислить все кланы оборотней и их гербы, рассказать о повадках грифонов и целебных свойствах северных трав. В её голове хранилась целая вселенная — но сердце хранило лишь одно.

Эйнар. Мой Эйнар.

Она не переставала ждать. Ни на день, ни на час. Она ждала его в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — ждала, когда её сверстницы уже вовсю мечтали о замужестве и примеряли подвенечные платья. Ждала в семнадцать и восемнадцать, когда Седрик начал заводить разговоры о женихах, а Изольда — составлять списки выгодных партий. Ждала сейчас, в девятнадцать, когда её окно всё так же выходило на старый дуб, а на подоконнике лежал кусочек янтаря — подарок Кайла, — и деревянный волк с янтарными глазами-бусинами.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, жив ли он. Но каждую ночь, прежде чем задуть свечу, она смотрела на луну и шептала одно и то же слово. Его имя. Имя, которое стало для неё молитвой, надеждой, смыслом.

— Эйнар.

Кайл всё так же был рядом. Он вытянулся, раздался в плечах, из оруженосца превратился в молодого мужчину. Седрик, невзлюбил его ещё больше — возможно, потому что Кайл был тем, чем сам Седрик не был никогда: честным, трудолюбивым, верным. Но выгнать его не мог: граф, умирая, взял слово, что Кайл останется в замке.

Однажды весенним вечером — они сидели на старой скамье под дубом. Кайл был молчалив и напряжён, вертел в руках какую-то деревянную фигурку, не решаясь заговорить. Лианна чувствовала: что-то назревает.

— Лианна, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, непривычно серьёзно. — Я... я должен тебе кое-что сказать. Я давно хотел.

Она повернулась к нему. В его серо-голубых глазах плескалась буря — страх, надежда, решимость. И она вдруг поняла, что он сейчас скажет. Поняла — и испугалась.

— Кайл... — начала она, но он перебил:

— Нет, дай мне договорить. Иначе я никогда не решусь. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Люблю с детства. С тех пор, как мы строили замки из песка на пляже. С тех пор, как ты выхаживала птенца, а я таскал тебе червей. Я всё ждал, что когда-нибудь... что ты заметишь. Но ты не замечаешь.

Он замолчал. Ветер шелестел молодой листвой. Где-то далеко кричали чайки.

Лианна опустила глаза. В груди у неё боролись жалость и благодарность — и что-то похожее на боль. Она знала, что сейчас сделает ему больно. Но ложь была бы ещё больнее.

— Кайл, — сказала она тихо. — Ты мой лучший друг. Ты был рядом, когда мне было плохо. Ты был рядом, когда у меня никого не осталось. Я люблю тебя — но не так, как ты хочешь.

Он молчал, глядя в землю. Его пальцы, сжимавшие фигурку, побелели.

— Прости, — добавила она. — Моё сердце... оно занято. Уже давно.

— Кем? — спросил он глухо.

Лианна покачала головой.

— Я не могу сказать. Но он есть. И он вернётся. Я верю.

Кайл долго молчал. Потом поднялся, сунул фигурку в карман и посмотрел на неё — не со злостью, не с обидой, а с той тихой печалью, которая была страшнее любых упрёков.

— Я буду ждать, — сказал он. — Если он не вернётся... если ты передумаешь... я буду здесь.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но что-то удержало его — какая-то горькая, отчаянная мысль, которая жгла изнутри. Он резко обернулся. В его глазах больше не было тихой печали — в них кипела буря. Смягчение. Ревность. Недоверие. Он смотрел на Лианну так, будто видел её впервые.