Глава 29. Иск
С крыльца в кухню натекла лужа талой воды, до самой печи. Пирог так и сидел на лавке и не сводил со стола глаз, будто там лежала гадюка.
Я подошла ближе. Лента серая, как у меня на рукаве, завязана бантиком, аккуратно, как на подарочной коробке.
«Где багульник, там не стой», говорил отец. Я и не стояла. Взяла пучок через полотенце, вынесла в сени и закрыла в пустой банке из-под мёда. После того, что я сегодня видела у Ока, я ничего не выбрасывала. Улики не выбрасывают, даже если от них ломит виски.
- Никого не видал, хозяйка, - сказал Ефим. Он обошёл двор дважды и вернулся мокрый по колено. - Следов нету. Оттепель всё съела. - Помолчал и добавил: - В Рогозье двое мужиков пропали, что у Ока мох резали. Бабы говорят, в город на заработки подались. А шапки дома висят.
- Значит, приходил тот, кто знает, когда оттепель.
До первой капели меня никто не трогал. С первой капелью, уже в Капельнике, по раскисшей гати приехала коляска из Мшанца. В ней сидел Вальден с лицом человека, которого везут рвать зуб, и двое господ в одинаковых чёрных пальто.
- Стряпчие Гросс и Ленц, из Вельмонта, - сказал Вальден. - По иску барона Ленгарда.
Читал Ленц, голосом дьячка. Барон Ленгард, «радея о благе бывшей супруги», просил признать её пребывающей «в помрачении после развода», а всё её имущество, включая доходы с отступного, передать под опеку бывшего мужа до восстановления рассудка.
Доказательства помрачения шли списком. Я слушала и загибала пальцы. Отрезала косу. Носит мужицкие сапоги. Взяла в управляющие известного пьяницу. Поёт над трясиной песни непристойного содержания.
- Какие песни? - спросила я.
- «Про миллион роз, отданных за картину».
- Это про художника, который продал дом ради цветов любимой. Где тут непристойное?
- Продал дом, - сказал Гросс. - Ради женщины. Суд сочтёт это поощрением расточительства.
Дуня фыркнула, а Пирог от неожиданности свалился с лавки.
Потом Гросс попросил печатника опечатать склад, «во избежание растраты до решения суда». На складе стояли двести сорок коробок пастилы. Моя зима и жалованье двенадцати работниц.
Вальден положил ладонь на бумагу.
- Не могу, - сказал он.
- Простите?
- Иск не рассмотрен. Опечатать имущество по нерассмотренному иску значит решить дело до суда. Я печатник, а не суд. Печатью я рисковать не стану.
- Наша контора тридцать лет ведёт дела королевского Казначейства, господин Вальден, - мягко сказал Гросс. - И мы знаем, кому в Палате написать о печатнике, который путает усердие с упрямством.
Уши у Вальдена сделались малиновыми.
- Пишите, - сказал он. Подумал и добавил: - Палата на Соборной. Второй этаж, по лестнице налево.
Казначейство, отметила я. Роберт служил в Казначейской палате, это правда. Но на таких стряпчих он денег бы не нашёл, он на мне двадцать четыре года экономил. Я записала слово в тетрадь.
Слушание назначили в Вельмонте, на Клюквенник. Число обещали прислать повесткой.
Вечером я написала Флоре. Ответ пришёл через шесть дней, вместе с двумя подводами и её приказчиком.
«Беру всё, - писала Флора крупно, с кляксами. - Полтора серебреника за коробку. Два я платила после продажи, а тут деньги вперёд и твой суд в придачу, так что не спорь и не благодари, я этого не люблю».
Восемнадцать крон. Работницам два месяца вперёд, остальное кузнецу и стекольщику. Деньги, которых у меня нет, под опеку не возьмёшь.
Следом у ворот остановилась лёгкая коляска. Доктор Соммер вышел в светлом пальто, с непокрытой головой, и в руках у него был глиняный горшок с белыми гиацинтами.
- Из оранжереи при лекарне, - сказал он. - В горшке, чтобы не завяли через день. Вы ведь из тех, кто ценит то, что долго живёт. Весь Мшанец знает про иск.
Он взял мою руку. Ладонь у него была тёплая, сухая.
- Суд верит бумагам, - сказал он и улыбнулся своей грустной улыбкой. - Я лекарь. Я могу засвидетельствовать, что вы в здравом уме. Если вы позволите мне о вас заботиться, Веста.
Я сказала, что подумаю. Он поклонился и уехал, а гиацинты остались на подоконнике и пахли на всю кухню, сладко и прохладно.
На другое утро я собрала всех в цеху.
- Закроют нас, хозяюшка? - спросила Агафья, старшая. - Мой-то уж говорит: доигралась ваша барыня.
- Могут закрыть, - сказала я. - Меня хотят объявить сумасшедшей и отдать моё добро бывшему мужу. Суд осенью. Врать не буду, чем кончится, не знаю.
Стало тихо, только капало с крыши в бочку.
- А жалованье? - спросил кто-то сзади.
- Жалованье за два месяца лежит у Дуни в ящике. Получите сегодня. Кто захочет уйти, уйдёт с деньгами и без обиды.
Никто не шевельнулся. Агафья вытерла руки о фартук, хотя они были сухие.
- А ты сумасшедшая, хозяюшка? Только честно.
- Сумасшедшая не стала бы считать, сколько патоки уходит на фунт пастилы. Я считаю до последней ложки.
- Это да, - согласилась Агафья. - Ну, значит, оставаться будем.
- Пусть приезжают, - сказала Дуня и сжала кулаки. - Я этому Ленцу тоже косу отрежу.
Женщины засмеялись, и цех снова стал цехом.
К обеду приехал генерал. Каспер, разумеется, уже доложил ему всё, включая песню.
- Сколько вам нужно до осени? - спросил он, не слезая с коня.
- Здравствуйте, генерал.
- Здравствуйте. Сколько?
- Нисколько. Я не хочу, чтобы в суде сказали, что меня содержит сосед.
- Сосед, - повторил генерал.
- А кто вы?
Он не ответил. Мы смотрели друг на друга через мокрый двор.
- Тогда я пришлю дров, - сказал он наконец. - Дрова в суде не считаются.
И развернул коня раньше, чем я придумала ответ.
Ночью мне приснилась моя кухня в Коломне. Даша сидела за нашим столом и рисовала, сгорбившись. Над ней стояла женщина в моей старой куртке и гладила её по голове, неумело, будто впервые трогала чужого ребёнка. Лица женщины я не видела.
Я проснулась мокрая от слёз и пошла за водой. На подоконнике, между гиацинтами и банкой с мхом, сидел зелёный огонёк. Под ним лежал листок, сложенный вчетверо, сырой, как из колодца.
Я протянула руку, и огонёк обжёг пальцы холодом. Не пустил. Он ждал, а как здесь ждут, я уже знала. Я уколола палец кончиком ножа и уронила каплю на подоконник. Огонёк сел на неё, потемнел и погас.
Почерк Феликса, мелкий, без единой кляксы: «Слепок у меня в тетради. С подковами Рекеровых возчиков не сходится, я проверил всех. Отцу не говорите. Ф.»
Голуба потом сказала, что огоньки даром не носят: письмо идёт раз в луну, не чаще, и платят оба, кто пишет и кто читает.
Утром Ефим позвал меня к сеням. В раскисшей глине у порога стоял след. Мужской сапог, большой, каблук подбит гвоздями крест-накрест. Носок смотрел на сени.
Банка из-под мёда стояла на полке, где я её оставила. Крышку сдвинули на палец. Пучок лежал внутри, лента бантиком. Его не забрали. Его проверили.
- Не барский, - сказал Ефим, глядя на гвозди. - Так у нас подбивают. В Рогозье.
Глава 30. Маттиас. Вода поднимается
- Третий раз за десять дней, господин генерал, - доложил Каспер. - Первый раз с гиацинтами. Второй раз с микстурой для работниц, от кашля. Третий раз просто так, мимо проезжал.
- Мимо Тиховодья нельзя проезжать. Оно в тупике.
- Вот и я говорю.
Права у меня не было никакого. Она сама сказала: сосед. Соседу полагается чинить общую гать и присылать дрова. Соседу не полагается считать, сколько раз к ней приезжает лекарь в светлом пальто, и тем более не полагается знать, что гиацинты были белые.
Назавтра я поехал в Мшанец сам, будто по делу о гати. У мельницы навстречу вышла лёгкая коляска. Соммер придержал лошадь, я тоже.
- Генерал. Вы часто здесь проезжаете?
- Когда есть дело. А вы, доктор?
- Больные не ждут.
- В Тиховодье нет больных.
- Есть работницы с кашлем. И хозяйка, которой есть о чём тревожиться. - Он улыбнулся. - Позволю себе сказать, генерал: вы смотрите на неё, как на участок, который вам не отдали.
