Духолов (СИ) - Ступников Виктор

— Честь! — Вивальд развернулся к мастеру так резко, что щёки его колыхнулись. — Я тебе сейчас покажу честь, Велес! Я подам жалобу в магистрат. Порча имущества состоятельного горожанина, а именно моего столичного сюртука. И у меня свидетели на всём Косом рынке. Знаешь, чем это пахнет для твоего утырыша? Каторгой, пока каждую монетку мне не отработает в счёт ущерба!

Велес выслушал его тираду и посмотрел на меня. В глазах у него стояла такая тоска, что я сразу понял: дело и правда хуже, чем просто испорченный сюртук.

— Лука, — тихо, одними губами выдохнул мастер, отведя меня на полшага в сторону. — Ты хоть знаешь, кто это? Это не просто торговец, он в магистрате на короткой ноге с судейскими. И правда подаст жалобу за порчу имущества и на каторгу тебя отправит, если не блефует.

Бран за моей спиной тихо ухнул и втянул голову в широченные плечи, став при этом ненамного ниже. На лице у нашего здоровяка читалось одно сплошное виноватое страдание, будто это он лично успел накосячить.

Я же слушал Велеса, кивал в нужных местах, а сам внимательно смотрел на гостя. Точнее, на его спину. Привычка орнитолога никуда не делась и в этом теле. Даже когда вокруг шум, паника и все машут руками, я по инерции замолкаю и начинаю наблюдать. Так я, бывало, часами лежал в засаде, отслеживая, какая из птиц в стае поведёт остальных на взлёт. Сейчас же объектом моего внимания был один-единственный разъярённый Вивальд, и я просто смотрел на него, подмечая детали.

Разрез на сюртуке прошёл чисто, от воротника до поясницы. Сукно разошлось, подкладка лопнула вместе с ним, и в прорехе у самой лопатки виднелось что-то, что не было сорочкой. Это я мог сказать точно. Между двумя слоями ткани прятался плоский предмет размером с ладонь, зашитый прямо в подкладку у спины. И от этого предмета шло слабое, практически незаметное для обычного человека мерцание.

Я сфокусировал зрение и на мгновение ушёл в тёмную комнату. Сразу заметил грязное, багровое с прозеленью мерцание, как от гнилушки в темноте. Стоило мне разглядеть эту странность, как Система тут же отозвалась. Текст вспыхнул перед глазами рваными мазками, и почерк на этот раз был не каллиграфический, а угловатый и красный — такой я видел всего раз, когда дух посудного звона мутировал в полтергейста.

«Обнаружена утечка маны. Сущность: Дух Гнилой Алчности (Тень-паразит). Семейство: Эмоциональные, подвид Сосущий. Повадки: внедряется в личные вещи носителя и питается его жизненной силой и удачей. Обычные симптомы: раздражительность, бессонница, ломота в груди».

— Вот это дела, — тихо выдохнул я, выходя из тёмной комнаты и глядя на место обитания духа обычным взглядом.

Если внимательно не всматриваться, даже мне сейчас было сложно заметить тварь, хотя я уже знал, куда смотреть. Система, словно соглашаясь со мной, проступила перед глазами уже обычным золотистым каллиграфическим почерком.

«Совет натуралиста: паразит зашит в подкладку намеренно. Носитель не подозревает о его существовании. При сохранении контакта с духом прогноз для носителя неблагоприятный».

Я медленно выдохнул, и картинка в голове сложилась целиком. Своим падением я не просто порвал дорогущую тряпку, которую кто-то решил оценить аж в семьдесят золотых. Я разорвал зашитый в неё проклятый оберег, в котором сидела маленькая мерзкая тварь, вытягивавшая из этого человека силы. И посадили её туда явно не он сам. Кто станет зашивать себе в одежду штуку, от которой начнёшь постепенно загибаться от утраты сил?

Я перевёл взгляд на багровое лицо Вивальда. Сразу заметил серьёзную одышку и лопнувшие сосуды в белках глаз. Да и дрожь нижней губы шла не только от ярости. Такая же бывает у людей с проблемами с сердцем. Сейчас он срывался на крик, хотя по одежде и манерам видно было, что человек привык держать себя в руках.

Велес тем временем продолжал пытаться договориться на рассрочку и уверял торговца, что долг перед ним мы отработаем. Но Вивальд уже набирал воздух для нового крика. Я хлопнул ладонью по верстаку. Не сильно, но в маленькой мастерской звук вышел резкий и сухой, так что все разом замолчали и посмотрели на меня. Вивальд медленно повернул ко мне налитые кровью глаза.

Я поднялся с табурета, выпрямился и посмотрел на этого огромного разъярённого человека с ледяным спокойствием. Так смотрит врач на пациента, который устраивает скандал в приёмной, ещё не зная, что серьёзно болен.

— Да, я порвал ваш сюртук, господин Вивальд. Это правда, — сказал я ровно, без тени заискивания. После чего продолжил, чеканя слова: — Но я спас вам жизнь. И это тоже факт.

В мастерской стало так тихо, что слышно было только сопение Брана.

— Чего? — поперхнулся Вивальд заготовленным криком.

Следующие несколько секунд он только и делал, что открывал и закрывал рот, как вытащенный на берег сом. В глазах у него боролись ярость и чистое, незамутнённое изумление от такой наглости.

— Чего ты сказал? — повторил он наконец. — Ты мне жизнь спас тем, что чуть хребет не переломил?

— За это я приношу свои извинения, — продолжил я тем же спокойным, размеренным тоном. — Но скажите, вы ведь плохо спите в последнее время? Просыпаетесь под утро, как от удара или нехватки воздуха, и больше не можете уснуть?

Ярость на лице Вивальда дала первую трещину.

— Сердце колет, — продолжал я ровно, словно зачитывая список его болезней. — Здесь, под левой стороной груди, особенно к вечеру. Аппетит пропал, и вес тает. Сюртук-то, я погляжу, шили по более плотной мерке, если вы, конечно, не любите носить одежду сильно на вырост.

— Да что ты такое говоришь? — выдохнул торговец.

— Раздражаетесь по любому поводу, орёте на окружающих и сами потом не понимаете, чего так вспылили, — продолжал я. — И усталость у вас накапливается. Постоянная, тяжёлая, будто весь день мешки таскали. Хотя вы только проснулись.

С каждым моим словом краснота отливала от лица торговца, сменяясь нездоровой бледностью. Палец, которым он всё это время тыкал в меня, медленно опустился.

— Так. Погоди, — прохрипел Вивальд. — Тебе-то откуда знать об этом?

— Потому что вас, господин, целенаправленно сводят в могилу, — спокойно ответил я. — И явно уже не первый месяц.

Я обошёл верстак и приблизился к нему без угрозы, держа руки на виду.

— Позволите вас посмотреть?

Вивальд не ответил, только уставился на меня расширившимися глазами. И в этом молчании было уже не возмущение, а растерянность человека, испуганного за свою жизнь и здоровье. Я расценил это как разрешение и медленно зашёл ему за спину, к разорванной подкладке. Бран и Велес с интересом вытянули шеи и подошли на шаг ближе, но не издали ни звука, стараясь не отвлекать меня.

Я аккуратно поддел пальцами лопнувший край ткани, нащупал зашитый плоский предмет и с силой потянул. Нитки, и без того ослабленные после разрыва, поддались с тихим треском, и в руке у меня оказался плоский костяной медальон на грубом шнурке, размером с крупную монету. Когда-то он был начисто отполирован, но сейчас потемнел, и от углов к центру пошёл сеткой мелких трещин, из которых и сочилось то самое грязно-багровое мерцание.

В самом центре, внутри коряво вырезанного знака колодца, бился, как пойманное насекомое, маленький сгусток черноты. Суетливый и злой, он пытался выбраться из оберега, разрушая всё, к чему прикасался, с удвоенным рвением. Я поднял медальон повыше, на свет, чтобы все видели.

— Вот ваша бессонница, господин Вивальд, — сказал я, протягивая оберег на ладони. — И ваше больное сердце в том числе. Это дух гнилой алчности, паразит, что сидел в обереге, зашитом в вашу одежду, и тихонько вытягивал из вас все соки — удачу, силы, здоровье. Сами-то вы ведь такую гадость к себе на спину пришивать бы не стали, верно? Значит, постарался кто-то. Тот, кому вы доверяете и кто имеет доступ к вашему гардеробу. Подумайте на досуге, кому выгодно, чтобы почтенный поставщик сукна тихо зачах от неизвестной хвори.

Пока я говорил, Вивальд внимательно смотрел на бьющуюся в медальоне черноту. Я видел, как у него в голове со скрипом проворачиваются шестерёнки. Ярость на испорченный сюртук сменилась сначала недоверием к моим словам, а потом ужасом и пониманием. Человек он, судя по статусу и роду деятельности, был неглупый, и считать выгоду умел как торгаш до мозга костей. Прямо сейчас он считал, кому было бы выгодно, если бы его не стало.