Восхождение Морна. Том 9 (СИ) - Орлов Сергей

Подразнить её в такой момент было бы проще простого, и подходящая подколка уже вертелась у меня на языке сама собой. Но я её проглотил. Потому что под коркой ровного делового тона пряталось что-то, над чем не шутят, и мы оба прекрасно это понимали.

Так что я просто усмехнулся, и усмешка вышла куда мягче обычного.

— То есть план у тебя такой, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты, значит, в одиночку лезешь в самое пекло, в дыру, где из живых людей шьют зверолюдов, как сапоги на заказ, да ещё и в начале зимы, прямо под нос ребятам, которые не побоялись сунуться в саму Сечь. А я, по-твоему, должен отсиживаться дома, греть бок у печки и считать дни до твоего возвращения. Угадал?

— Угадал, — сказала она без тени иронии.

— А ты вообще за кого меня держишь? — Я подался вперёд.

— За человека, у которого хватит ума не соваться туда, где его могут убить, — ровно ответила она.

— Ну вот тут ты меня и недооценила. — Я поднялся со стула, потянулся так, что хрустнуло в плечах, и шагнул к ней. — Сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, пока ты где-то там разгребаешь то, что по-хорошему касается нас обоих, это, знаешь ли, вообще не мой профиль. К тому же ты собралась лишить меня всего веселья, а это уже откровенное свинство. Так что нет, дорогая моя. Если уж судьба у меня такая весёлая — околеть где-нибудь на краю света, в снегу по пояс, столкнувшись с людьми, мечтающими отправить меня на тот свет, — то я предпочту делать это бок о бок с тобой, а не куковать дома в обнимку с кочергой и гадать, жива ты ещё или уже нет.

Мира уставилась на меня, и несколько секунд я не мог понять, чего ей хочется больше: расхохотаться или приложить меня затылком о косяк. Хвост выдал и то и другое сразу, дёрнулся раздражённо, а потом обмяк, и кончик его едва заметно качнулся, как у кошки, которая ещё злится, но злость уже отпускает.

— Идиот… — сказала она наконец, и в этом слове было больше тепла, чем в ином признании.

— Регулярно это слышу.

Она шагнула ко мне ближе обычного, и на секунду у неё в груди всё-таки зародился тот самый низкий, тёплый звук, который она не умела сдержать. Я уловил его кожей раньше, чем слухом. Мира поняла это в тот же миг, замерла, и я почти увидел, как внутри неё что-то захлопнулось. Она отступила на полшага, и звук оборвался, будто его и не было.

Воздух между нами сгустился так, что на секунду стало не по себе нам обоим, и я прекрасно понимал, отчего она держит эту дистанцию: она химера, я человек, а между такими, как мы, ничего быть не может даже теоретически.

Мы оба это понимали. Но держать эту дистанцию ей с каждым разом давалось всё тяжелее, и сегодня это лезло наружу отовсюду, сколько бы она ни пыталась спрятать. Хвост ходил из стороны в сторону, уши вздрагивали на каждое моё слово, а то самое мурлыканье, которое она задавила на полузвуке и сделала вид, будто его и не было, я всё-таки успел уловить. Живой барометр работал безотказно и сдавал хозяйку с потрохами, как бы она ни храбрилась.

— Выезд в девять, — сказала она, и голос снова стал ровным, профессиональным, будто и не было ничего. — Мы за тобой заедем.

— Заедете?

— Я и блондинка. — Хвост напоследок дёрнулся. — Не опаздывай.

А потом она шагнула к окну и растворилась в ночи, тихо, без единого шороха, только что была — и уже нет.

Я подошёл к раскрытому окну и поглядел в темноту, в которой она растворилась, и поймал себя на до ужаса будничной мысли: а ведь могла бы, между прочим, выйти и через дверь, по-человечески. Я бы её проводил до порога, придержал створку, сказал бы на прощание что-нибудь приличествующее моменту. Но это же Мира, поэтому, разумеется, окно. Вечно это чёртово окно.

Сколько мы вообще были знакомы, она ни разу не ушла как нормальный человек: договорили — и эта женщина уже грациозно сигает в ночь мимо совершенно исправной двери, будто ту изобрели лично ей назло и пользоваться ею ниже её достоинства. Издержки ремесла, не иначе. Когда годами зарабатываешь на жизнь тем, что проникаешь в чужие дома через всё, кроме входа, рано или поздно начинаешь искренне забывать, что у домов этот самый вход вообще предусмотрен.

Я хмыкнул и поймал себя на мысли, что девочки, будь они хоть сто раз кошками-химерами-спецагентами, всё равно остаются девочками.

А потом в дверь забарабанили так, что задребезжала щеколда. Именно забарабанили, кулаком, со всей дури, плевать хотев и на поздний час, и на чужой дом.

Я мысленно перебрал, кого вообще может принести в такое время. Свои так не стучат: оболтусы наверху, Игнат с Варей по ночам не шастают, Надя если бы что и понадобилось, постучала бы робко, а не так, будто решила вышибить дверь к чертям. Стало быть, либо стряслась какая-то беда, либо за порогом стоял кто-то чужой, и оба варианта означали, что встречать гостя лучше с оружием под рукой.

Я отодвинул щеколду, распахнул створку и с удивлением обнаружил пороге стояла Серафима.

И прежде чем я успел сказать хоть слово, температура на крыльце упала так, что у меня изо рта пошёл пар, а доски под её сапогами подёрнулись тонкой, потрескивающей коркой инея, разбежавшейся от подошв двумя белыми звёздами. Фиолетовые глаза смотрели на меня в упор, бледные щёки тронул сердитый румянец, и весь её вид говорил, что кому-то сегодня крепко не повезло. Вопрос был только в том, мне или кому-то ещё.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

Ровно. Спокойно. Тем самым тоном, от которого половина Академии переходила на другую сторону улицы, а вторая делала вид, что у неё срочные дела в противоположном направлении. Только вот меня этим тоном пугать было поздновато, а кроме того, я уже скользнул по ней Оценкой, и Оценка рассказывала куда более занятную историю, чем её ледяное лицо.

«Озёрова Серафима. Ранг B. Дар: Эхо, ранг A. Эмоциональное состояние: гнев — 61%, досада — 24%, усталость — 9%. Адресат гнева смешанный: внешний объект — 40%, на себя — 21%».

Любопытно. Злится она от души, тут и Оценки не надо. А вот то, что почти треть этой злости направлена на саму себя, это уже интересно. На себя так злятся, когда влипли по собственной дурости, прекрасно это понимают, но признавать вслух совершенно не хотят.

— Заходи, — сказал я и посторонился. — На улице ты мне всё крыльцо проморозишь, потом доски менять.

Она прошла мимо меня, обдав холодом, и по полу за ней потянулась тонкая дорожка инея, тут же таявшая в мокрые следы. Посреди комнаты Серафима остановилась, сложила руки на груди и уставилась на меня так, будто это я был во всём виноват.

— Человек, у которого я собиралась выкупить здание под лечебницу, отказался его продавать.

Здание под лечебницу. Некоторое время назад я поставил перед ней эту задачу и с тех пор намеренно держался в стороне. Условия были простые: подыскать в западном квартале подходящий дом, сторговаться с хозяином о цене и оформить покупку по всем правилам.

Для Серафимы это было первое серьёзное поручение, если не считать тренировок, на которых она пропадала вместе с остальными моими бойцами. Я нарочно отдал ей это дело целиком, от первого шага до последнего, потому что хотел посмотреть, как она справится сама, без моих подсказок на каждом шагу. И вот, судя по всему, меня ждал первый отчёт о проделанной работе.

И начало, прямо скажем, было так себе.

— С чего вдруг? — спросил я. — По цене не сошлись?

— Да с ценой всё нормально. — На бледных щеках проступили два сердитых пятна румянца, а воздух в комнате стал ощутимо холоднее. — Цена меня устраивала. Я пришла к нему сегодня, готова была торговаться, готова была переплатить, если упрётся. Но он даже разговаривать не стал. Как только увидел, кто именно хочет купить дом, сразу сказал, что я его не получу ни за какие деньги…

— Причину назвал?

— Назвал.

И вот тут она запнулась. Всего на миг, но я заметил, как заледенел воздух у неё за плечами и как по оконному стеклу побежала тонкая морозная паутина. Что бы этот человек ей ни сказал, это сидело в ней глубоко и больно, и произносить это вслух ей до смерти не хотелось.