Кодекс Охотника. Книга XXXXXХХХXL (СИ) - Винокуров Юрий

— Ты не её, — добавил он. — От тебя пахнет чужим. Уходи, пока мы просим.

Вот это было обидно. Матушка мне то же самое уже говорила, только мягко, по-домашнему, с горохом в руках. А тут мне заявляет какая-то рыба с ногами, посреди моей собственной работы, на моей же планете, после того как сама распорола мой шов!

— Это вы мне мешаете, — сказал я, ещё стараясь говорить вежливо. — Эту дорогу я закрыл. Вы её открыли. Так что давай по-хорошему. Забирайте своих крабов, и я закрою её ещё раз.

Старший не ответил. Просто повернулся к своим и что-то тихо сказал на языке, который больше всего походил на шум прибоя. Боевые крабы сдвинулись плотнее, строители продолжили класть пластины. Меня здесь, похоже, уже обсудили и решили, что я не опасен.

Сила внутри меня поднялась сама. Я её даже не звал, она просто откликнулась на настроение, а Башня добавила сверху ещё, щедро, от души. Мне вдруг стало очень легко и очень весело. Вот же оно, решение всех проблем! Один удар. Вниз, в трещину, сквозь всех, кто в ней стоит, и дальше, на ту сторону, к ним домой, и пусть там у себя разбираются, что такое к ним прилетело.

Кулак у меня засветился так, что тени за спиной дружно поползли подальше. Боевые крабы присели на ногах, строители наконец побросали свои пластины. А старший даже не шевельнулся. Посмотрел на мою руку, потом мне в глаза, и в его чёрных глазах я так и не разобрал, боится он или нет.

— Последний раз предлагаю, — сказал я. — Забирайте своих и…

Договорить я не успел.

Откуда она взялась, я так и не понял. Только что между мной и старшим был голый лёд, а теперь на нём стояла матушка. В своих башмаках, в юбке, без всякой куртки, маленькая, немолодая, и закрывала их собой. Буквально грудью, раскинув руки, как закрывают детей, когда во дворе вот-вот начнётся драка.

— Это тоже мои дети, малыш, — сказала она.

Кулак горел. Сила рвалась наружу, Башня продолжала подкидывать, и держать всё это в руке становилось с каждым мгновением труднее.

— Матушка, отойди, — попросил я сквозь зубы. — Дай я их долбану и поговорим. Дыру нужно заделать.

— А дыра, по-твоему, где? — она даже рук не опустила. — Во мне она, малыш. Так задумано.

И тут до меня наконец дошло. Она тоже в этом как-то участвует. Надо бы разобраться, вот только… эта моя сила!

Загонять такое обратно внутрь нельзя, разнесёт каналы к чёртовой матери. Выпускать в небо над Антарктидой тоже так себе идея, матушка и это почувствует. Я выдернул из хранилища шарик Кренделя, сжал его в горящем кулаке и затолкал туда всё, что собрал для удара. Шарик нагрелся, загудел, оболочка Бездны пошла рябью, и на одно очень длинное мгновение я подумал, что Кренделю сейчас придётся делать мне новый шарик, а мне себе искать новую руку.

Шарик выдержал. Я разжал пальцы, посмотрел на гладкую горячую сферу, от которой валил пар, и убрал её обратно в хранилище, подальше ото всех. Ну что ж. Следующему гостю достанется очень щедрый подарок.

Матушка опустила руки и только теперь, кажется, заметила, что стоит на льду. Огляделась, поёжилась, больше для вида, и один из плоских тягачей тут же подошёл к ней и опустился на брюхо. Она уселась ему на спину, как на лавку, и расправила юбку.

Краб замер и, по-моему, был совершенно счастлив.

— Могла бы и предупредить, — проворчал я, растирая ладонь. Рука ныла до самого плеча. — Что у тебя тут дети по полюсам бегают.

— Ты не спрашивал, — ответила матушка и погладила краба по панцирю. — Они раньше вас пришли, малыш. Раньше людей. Мои первенцы.

Старший подошёл и встал рядом с ней, чуть позади, как встают рядом с матерью взрослые сыновья, которые давно уже выше её на голову и всё равно младше. Положил длинную руку ей на плечо, и узоры у него на шее впервые за всё это время успокоились.

— Мы жили везде, — сказал он мне. — На каждой её… — он поискал слово, — стороне. На всех. А потом пришли вы.

— И вы ушли?

— Ушли, — подтвердил старший. — В одну версию матушки. А остальные отдали вам.

Одна версия Земли из тех, про которые матушка на Сахалине сказала «другая я». Я тогда решил, что речь про какую-то одну, соседнюю. А их, выходит, было много, и все когда-то принадлежали вот этим, перламутровым уродцам, пока не появились мы.

Черновик, значит. Я ведь первым делом так про них и подумал, когда увидел, только думал, что это шутка. Похоже, матушка сперва сделала их, а потом что-то укоротила, перламутр закрасила, жабры убрала, и получились мы. Свечку я при этом, конечно, не держал, но очень похоже.

— Ладно, — сказал я и сел обратно на торос, раз уж тут все расселись. — Тогда объясни мне одну вещь. Жили вы там себе спокойно, никто вас не видел, металл ваш по всей Многомерной гулял. Зачем вы сюда полезли? И зачем мой шов распороли?

— Он всё равно кривой был, — сказал старший.

Я даже не сразу нашёлся, что ответить. Меня в своё время проклинали боги, ругали Верховные Сущности, и даже Затупок пару раз высказывал своё мнение о моих методах. Но криворуким меня ещё никто не называл. Тем более какой-то черновик!

— В каком смысле кривой?

— Ты пришил чужую нить, — старший показал длинным пальцем в трещину. — Она держит. Но тянет. Под ней рвётся дальше. Посмотри сам.

Я вызвал карту и посмотрел. Обрывок линии Дорничева действительно лежал вдоль шва, ровный и крепкий, только чужой, и от него в обе стороны по живому тянулись тонкие напряжённые складки, как от заплатки на рубахе, когда её пришили слишком туго. И соседняя большая дыра, которую я берёг на сегодня, кажется, за это время ещё подросла. Хотя тут я не уверен. Может, просто раньше не присматривался.

— Он прав, малыш, — сказала матушка. — Ты старался, я видела. Только шьёшь ты, как все мужчины. Крепко и через край.

Тени у меня за спиной издали какой-то странный звук. Я обернулся, и они немедленно сделали вид, что это ветер.

— Хранителя у тебя нет, — сказал старший, обращаясь уже к ней, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на упрёк. — Тебя некому держать. Тебя рвёт. Мы пришли латать, как раньше.

— Как раньше? — переспросил я.

— Когда никаких Хранителей у меня ещё и в помине не было, — ответила матушка вместо него, — латали меня они. Своими существами, своим металлом и своей водой. Ты думаешь, почему у меня так океанов много?

Похоже, это и был ответ на вопрос, кто держал её до Хранителей. По крайней мере, его часть. Закрывает ли он всё остальное, я не знал, а матушка на этих словах посмотрела куда-то мимо меня, на лёд, и по её лицу было похоже, что не закрывает.

— Мы держим край открытым и кладём металл, — продолжил старший. — Вода его кормит. Металл срастается с ней. Потом края сходятся сами. Так правильно.

Я посмотрел на строителей. Пластины, которые они вдавливали в лёд по краям трещины, держались за эти края по-живому, цеплялись за них, и вода под ними едва заметно светилась. Живые скобы на живой ране, вот что это было. А я туда кусок чужой линии прилепил и был очень доволен собой.

— И сколько ждать, пока они сойдутся? — спросил я.

Старший подумал.

— Долго.

Ну конечно, долго.

— Хорошо, это одно, — сказал я. — А второе? Не верю я, что вы целым обозом, со всем скарбом, пришли только мой шов перешивать. Ваши тягачи ремонтный инструмент так не возят. Они вещи везут. Так переезжают.

Старший замолчал. Посмотрел на матушку, и она, помедлив, кивнула.

— Наша версия умирает, — сказал он так же ровно, как говорил про кривой шов, только узоры на шее легли плотнее, будто он задержал дыхание. — Раньше дверь сюда была закрыта. Теперь открыта. Мы хотим успеть.

Успеть, значит. Ну да. Земля сейчас открыта, купола над ней больше нет, и пока Многомерная не соорудила новую крышку, дверь стоит нараспашку для всех, кто знает, где её искать. Дорничев насчитал Многомерной на это от «прямо сейчас» до ста двадцати семи дней с хвостиком, и сколько-то из них уже прошло. Сколько осталось, не знает никто, включая самого Дорничева. Верхняя граница у него считалась, а нижняя нет.