Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена"

— На амулетах черная ворожба, она как дух смрадный тяжелый, так просто не развеется. Но коли здесь тот кто ее сотворил, можно сыскать. Тот человек тем духом весь просмердеть должен. Простым людям того не понять. Они глазам верить привыкли. Разве что малые пока еще совсем. Да кто их слушает — ну плачет дитятя и плачет. И еще звери его очень хорошо чуют.

Про последнее я только сейчас припомнила. И как же я сразу не смекнула! Еще диву далась, от чего это конь княжий забаловал, да взбесился. Вот же лиса! Вор кричит бей вора!

— А чего ж ты до сей поры его не учуяла?

Усмехнулась я, да руки подняла с кандалами зачарованными.

— Сам же силу мою заковал, а теперь спрашиваешь?

— Ступай пока. Думать буду.

Кликнул человека и отвернулся от меня, словно мочи у него нет никакой на меня смотреть. И снова обида меня взяла, сама не пойму на что. В клеть свою вперед стража бы побежала. А как привел он меня, сама как зверь метаться начала из угла в угол, как князь только что. Чего я снова в это ввязалась? Зачем? Ну что ж меня все не учит ничему жизнь-то? Дался мне этот князь! Сгубила бы его змея эта, мне-то какая печаль?

Остановилась я как столп соляной. Представилось только, да так ясно, как лежит он мертвый. Очи ясные закрыты, да бледен, недвижим — сердце такой болью пронзило, словно иглу в него загнали. Что ж это делается? Да как же так?

Бежать мне отсюдова надо, да поскорее. Не выйдет добра тут никакого. Ох, чую — не выйдет! Бежать и схорониться в своем лесу, впредь умнее быть и ни помогать кому не поподя. А князя того — до скончания века своего не видать. Года все перемелят, в пыль сотрут, да по ветру развеют. Позабуду его, иначе не быть мне ведьмой!

А в ночи пришел он ко мне.

Извелась я совсем, да умаялась. Свернулась на соломе, да задремала. Сладко так.

И вдруг сон слетел. Очей я не открывала, но то что огонь живой в моей клети и так сквозь веки видела. Опасности не чуяла. И не от свету я проснулась.

— И откуда ты такая взялась, ведьма Ярина? Зачем явилась, зачем растревожила?

Тихий голос князя я спознала сразу. Лежу — ни жива, не мертва. О чем это он? Почему сердечко так заколотилось? И от чего мне кажется, что не про невесту свою обманщицу он говорил сейчас? Чего так взволновалась, что дышу едва?

А потом меня будто перышком по щеке погладили.

Тут я не утерпела — глаза распахнула. Князь то сразу увидел. Руку отдергивать не стал, как тать пряча.

— Не спала?

Я села спешно, подальше от него в угол невзначай будто отодвинулась. А смотреть ему в глаза все одно нет мочи!

— Надумал чего?

Думала — охолонет, как про дело напомню. Ан нет…

Надвинулся на меня, да еще на шею руку положил, не отвернуться. да рука так горяча… Застыл, приблизившись, я уж тепло его живое ощущала, да дыхание и глазами своими черными по лицу мне так медленно ведет, пока на устах не остановился.

— Ты что надумал, князь. Попутал меня с кем?

Как выговорить такое сумела до сей поры не понимаю.

— А ты точно ведьма?

Что за вопрос чудной?

— А то кто же?

— Говорят, вы за силу свою ведьмовскую, сердце свое из груди вырываете и хороните в тайном месте. Потому и холодны. Ни семьи вам не надо, ни любви. Правду ли сказывают?

— Байки то. Без сердца никто жить не сможет.

— А ты? — и в очи мне так посмотрел, я обомлела вся. — Есть у тебя сердце живое? Может ты в него другого человека пустить?

— Никак снова тебя одурманили, князюшка? — еле выговорила.

А он снова взгляд на губы мои опустил и склоняться ко мне начал:

— То ты мне скажи, чем ты меня одурманила, ведьма Ярина.

Глава 20

Сама не знаю, что со мной. Ни жива ни мертва сижу, шелохнуться сил нет. Томление незнакомое будто все косточки размягчило. Жар по жилам потек. Что же это делается?

Нет! Нельзя мне!

В последний миг все ж отвернулась я, не дала устам нашим сомкнуться. На щеке горячее дыхание князя. Но насильничать он дальше не стал. А я сама ж отвернулась и сама же чую — щас заплачу. Еще больше того испугалась. С малых лет ни одной слезинки я не проронила, как к ведьме на поклон пришла.

— Во хмелю ты князь что ли? Гляди. С ведьмой баловать себе дороже выйдет.

— А ежели нет того страха во мне?

И прижался лбом горячим к виску моему. Но отчего ж в голосе такая мука мне чудится? Слова вроде дерзкие, а душа прям заныла. Будто увидала страдание его тайное, да давнее.

А потом и вовсе, что-то небывалое.

— Я-то дурак думал, что то она была. Глаза обманули, да сердце все одно молчало. И не зря. То все ж ты была…

Я дышать перестала, а потом и вовсе забыла, чтоб ни словечка не пропустить. Чудно… О чем он? В очи бы поглядеть. Ошибиться страшно. Пуще смерти.

Вороней будто перемену во мне почуял, сдвинулся немного. Глянула я в глаза его черные. Да снова обмерла. Так он смотрел на меня… Так смотрел!

Не держал меня боле, да щеки коснулся. Ласково да бережно, словно истаю я, как морок сонный. И мочи нет в очи его смотреть и своих отвести не могу. Сердце будто рванулось к нему, не удержать мне, силы такой нету.

Всхлипнула я или только помстилось, когда он все же коснулся уст моих своими?

Все перевернулось. И будто на всем белом свете нет никого кроме нас. Сладко и томно. И радостно, и страшно. Едва дотронулся, а будто вспыхнули пламенем мы, как травы сухие. Ничего до сей минуты будто не было, сдуло ветром как пыль. Так вот она какая, та любовь…

Грохот раздался такой, что мы в миг в себя пришли.

В миг морок развеялся. Я к стене отодвинулась. Князь из объятья меня отпустил. И когда только успел, я и не заметила... И отчего это будто зябко сразу стало?

Дверка в клеть настежь распахнута, за ней темно. И что там опрокинуться могло? Уже голоса слышны стали, челяди встревоженной.

Вороней встал, на шаг от меня отступил, с досадой по волосам провел. На меня снова горячим взглядом посмотрел, аж мурашки побежали.

— Позже договорим, — и с тем ушел.

Про светец, что принес, и на пустом ларе в углу поставил, он видать позабыл. По мне лучше б унес. В темноте мне было б спокойней. Или нет? Срам-то какой! Лучше б и правда темнотой укрыться! Стыда не оберешься!

Что ж это делается, люди добрые?

Сердечко все никак не успокаивалось. Прыгало, как пташка, вот-вот улетит. А куда? К нему?

Ох!

Да рази ж так бывает? Жила поживала, да ведать не ведала, что так бывает. А он? Что это такое он говорил? А смотрел так на меня почему? Да еще и поцеловал… Словно меня дороже нет никого для него на белом всем свете. А я? Когда ж я-то так прикипеть к нему, чужаку, успела? Не на лицо же красивое, да стать!

Мы ж почитай враги сейчас. Он же меня полонил, силком, против воли притащил в свои хоромы. Я ему помогла сколько раз, а он только неблагодарностью черной отвечал. Так как же я могла к нему прикипеть? Где ж я слабину-то дала, чтоб влез он в душу?

Светец уж погас, а я все металась, нет мне покою.

Запор загрохотал, и я проснулась. Забылась сном, когда в конец извелась от мыслей, да переживаний.

Думала Митка, да ошиблась. Не он то был.

“А кто ж, Яринушка? Ты чего замолчала?”

Задумалась я, ту ночь вспоминая. Вася, родная моя душа, я ему все как есть пересказала, ничего не утаила. Хоть и стыдно было, да чего там? Было же, того топором не вырубишь.

— Рати за мной пришли. В чертог пыточный вести, — про то мне баить совсем уж не хотелось. Устала. Погладила котика и хорошо я почуяла, как шерстка на нем под моей рукой, дыбом встала.

“Да как так-то? — вскочил Вася и заметался, хвостом по бокам бьет, чуть искры из глаз не летят. — Сам тебя соблазнил, а потом в пытошную?! Он человек вапче, аль зверь лютый?”

— Да звери, как по мне, подобрее людей будут. Убьют коли, да хоть не мучают. И все у них просто да понятно. Спи раз нужда есть, ешь-пей, женихайся. Подлость она только в людях прижилась, да расцвела цветом буйным.