Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Рефлексы у него были нечеловеческие. Он видел мои атаки ещё до того, как я сам понимал, что собираюсь атаковать.

Бой затягивался — минута, две, может больше. Для меня это была вечность. Я чувствовал, как устаю с каждой секундой, как рёбра горят тупой болью, а каждый вдох даётся с трудом. Руки тяжелели от постоянных блоков, пальцы немели, ноги становились ватными.

А Корсаков выглядел свежим, будто и не дрался вовсе. Больше того — он разогревался, с каждой секундой становясь быстрее и увереннее. Я видел это в его глазах — он наслаждался боем и моими жалкими попытками выжить.

Нужно что-то делать. Прямо сейчас.

В голове лихорадочно крутились варианты. Продолжать так — самоубийство, через пару минут упаду от усталости. Сбежать — позор и смерть от рук его людей. Сдаться — тоже смерть, только медленная.

Оставался один вариант. Рискованный, граничащий с самоубийством, но другого шанса у меня не будет. Притвориться слабее, чем есть. Открыться намеренно. Спровоцировать на размашистый удар, от которого он не сможет быстро вернуться в защиту — и ударить в этот момент, вложив всё, что осталось.

Один шанс. Всего один.

Я начал отступать быстрее, имитируя полную усталость. Позволил мечу опуститься, будто руки больше не держат. Дыхание сбил ещё сильнее — открытый рот, хрипы, судорожные вдохи. Ноги подкашивались при каждом шаге.

Корсаков это заметил. Увидел, как я «слабею», и усмешка на его лице стала шире. Он ускорился, решив закончить бой прямо сейчас.

Ещё удар. Ещё. Я едва блокировал, меч вырывался из рук при каждом столкновении.

И вот он — момент. Я намеренно открылся, опустив меч слишком низко и подставив левый бок. Незащищённый, уязвимый — идеальная цель для финального удара.

Клюнул, тварь. Клюнул!

Его меч пошёл в размашистом ударе сбоку, вся сила массивного тела вложена в одно движение. Он целился мне в рёбра, намереваясь пробить кольчугу и разрубить пополам.

Я ждал до последнего момента — до той секунды, когда лезвие было в сантиметре от моих рёбер и изменить траекторию уже невозможно.

И ушёл в сторону.

Резко, используя все остатки сил. Клинок Корсакова прошёл мимо по инерции, просвистев там, где секунду назад был мой бок. Его развернуло всем корпусом, открывая незащищённую правую сторону.

Одна секунда, может меньше. И я ударил.

Вложил в удар всё — последние силы, всю технику, весь опыт. Меч пошёл снизу вверх, под рёбра, туда, где находились жизненно важные органы. Сталь встретила сопротивление плоти, прорезала её, прошла сквозь мышцы и упёрлась во что-то твёрдое внутри. Тёплая кровь хлынула на мои пальцы.

Корсаков замер. Весь двор замер вместе с ним.

Тишина упала на поместье — тяжёлая, давящая, абсолютная. Тридцать всадников смотрели на своего барона с раскрытыми ртами, слуги застыли у стен, чиновник выронил перо, Игорь схватился за ограду и побелел ещё сильнее.

Корсаков медленно опустил взгляд на меч, торчащий из его бока. Кровь текла по белой рубашке тёмными потёками, капала на камни двора с тихим мерным звуком, который в абсолютной тишине казался оглушительным.

Я ждал. Ждал крика боли, падения на колени, признания поражения — хоть чего-то нормального, что должно происходить с человеком, которому только что всадили меч под рёбра.

Секунда. Две. Три. Ничего.

А потом Корсаков медленно поднял голову, посмотрел на меня и… улыбнулся. Широко, радостно, с таким неподдельным удовольствием, что у меня мороз пробежал по спине.

— Наконец-то…

Голос изменился — стал ниже, хриплее, гортаннее. Больше похожим на рычание крупного зверя, чем на человеческую речь.

Я дёрнул меч на себя, пытаясь выдернуть и отступить, пока он не пришёл в себя. И замер от того, что увидел.

Рана дымилась.

Не кровоточила, как полагается нормальной ране от меча, а именно дымилась, испуская тонкие струйки серого пара, словно кто-то бросил раскалённое железо в ведро с ледяной водой.

В воздухе тут же поплыл тошнотворный запах жжёного мяса, от которого защипало в носу и к горлу подкатила желчь.

Края пореза чернели прямо на глазах, обугливаясь изнутри, а кожа вокруг вздувалась уродливыми пузырями, будто под ней что-то кипело и ворочалось. Что-то живое, голодное, рвущееся наружу из глубины его тела.

Так. Ладно. Это уже ни в какие ворота лезет. Какого хрена тут происходит вообще⁈

— Три года… — Корсаков заговорил медленно, смакуя каждое слово, и голос продолжал меняться, становясь всё более нечеловеческим. — Три года я это сдерживал. Три года держал внутри, не давая выйти наружу.

Он схватил лезвие моего меча голой рукой. Сталь скрежетнула в его пальцах, будто он сжимал не закалённый металл, а мягкую глину.

— Знаешь, как это больно? — Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то дикое, первобытное, не имеющее ничего общего с человеком. — Знаешь, каково чувствовать зверя под кожей каждый божий день и не давать ему вырваться наружу?

Корсаков дёрнул меч одним резким движением. Я попытался его удержать, но куда там. Он играючи вырвал клинок из моих рук, выдернул лезвие из собственного бока и отбросил его в сторону. Меч пролетел через весь двор и со звоном упал у стены.

Я смотрел на рану в его боку и не мог поверить в то, что видел. Она не кровоточила — она закрывалась. Прямо на моих глазах, на виду у всего двора. Плоть срасталась, края раны тянулись друг к другу, кожа натягивалась, наползая с боков. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался только чёрный неровный шрам.

— Спасибо тебе, щенок. — улыбнулся Корсаков. — Ты дал мне повод. Наконец-то дал мне чёртов повод перестать сдерживаться.

Хруст.

Громкий, сухой, отчётливый, похожий на звук толстой ветки, которая ломается под ногой в зимнем лесу. Только это была не ветка. Это были кости.

Плечи Корсакова дёрнулись и вывернулись под углом, под которым человеческие суставы выворачиваться не должны. Белая рубашка лопнула по швам с протяжным треском, и я увидел, как мышцы под кожей вздуваются, наливаются кровью, увеличиваются в объёме прямо на глазах, натягивая кожу до предела.

Один из всадников Корсакова охнул и попятился, уронив собственное оружие. Другой выругался страшным шёпотом и начал креститься, забыв, что держит в руке обнажённый меч. Лошади заржали и забились в поводьях, чуя то, чего люди ещё не понимали.

Ещё один хруст, громче первого, и за ним целая серия мокрых щелчков, от которых к горлу подкатила тошнота.

Позвоночник Корсакова выгнулся под невозможным углом, выпирая сквозь кожу острыми буграми. Он согнулся пополам, упираясь руками в камни двора, и я слышал, как трещат и переламываются кости внутри его тела, срастаясь заново в какой-то другой, нечеловеческой форме.

Слуги Елены бросились врассыпную с воплями ужаса. Кто-то из женщин закричал так пронзительно, что у меня заложило уши. Чиновник уронил свою папку и побежал к воротам, не разбирая дороги, путаясь в полах мундира.

Пальцы Корсакова скребли по брусчатке, оставляя глубокие борозды в камне. Ногти чернели, удлинялись, загибались, превращаясь в когти длиной с мой указательный палец. Из его горла вырывался низкий утробный звук, который не имел ничего общего с человеческим голосом.

Несколько всадников вскочили в сёдла и рванули к воротам, не дожидаясь приказов.

А Корсаков продолжал меняться. Спина выгнулась горбом, рубашка разошлась окончательно и повисла окровавленными лоскутами, обнажая кожу, которая темнела и грубела на глазах, покрываясь чем-то похожим на короткую жёсткую шерсть.

И в этот момент крик Марека прорезал воздух:

— НАСЛЕДНИК! БЕГИТЕ!!!

Глава 8

Право на смерть

Крик Марека ещё висел в воздухе, когда я увидел, как капитан рванулся вперёд с мечом наголо.

— Стой!

Он замер на полушаге, и я видел, чего ему это стоило. Рука с мечом подрагивала от напряжения, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.

— Если вмешаешься — дуэль сорвётся. Его люди нас вырежут, а на род ляжет позор.