Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Зверь выглядел ненамного лучше. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы, шерсть на груди слиплась от пота и крови из дюжины мелких порезов, задние лапы подгибались при каждом шаге. Но он всё ещё был быстрее меня. Всё ещё сильнее. И всё ещё мог убить меня одним удачным ударом.

Ждать нельзя. Надо заканчивать. Прямо сейчас, пока я ещё могу держать копьё.

Зверь будто почувствовал то же самое. Поднялся на задние лапы и заревел — громко, надрывно, с такой яростью и отчаянием, что у меня зазвенело в ушах. Передние лапы взметнулись над головой, когти растопырены, вся эта туша нависла надо мной, заслоняя солнце.

Замах сверху вниз. Всё или ничего. Раздавить одним ударом и закончить этот бой.

И шея открылась.

Старые шрамы на горле, те самые следы от когтей, которые я заметил ещё утром. Теперь я видел их по-другому. Дар показывал яркое пятно прямо под кожей, пульсирующее в такт сердцебиению зверя. Точка привязки. Место, где чужеродное ядро химеры срослось с человеческим телом.

Критическое повреждение вызовет немедленный откат — так говорил дар, и я решил ему поверить, потому что других вариантов у меня всё равно не осталось.

Поэтому я не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, прямо под удар, внутрь его дистанции, туда, где когти точно меня достанут и где уклониться будет почти невозможно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это чистое самоубийство, но я её проигнорировал. Поздно пить боржоми, когда тебя вот-вот загрызёт человек-медведь.

Лапы рухнули вниз, и в последний момент я дёрнулся вбок, вкладывая в это движение всё, что осталось в измученном теле.

И я почти успел…

Правый коготь полоснул по боку, вспорол кольчугу как бумагу и вошёл глубоко в плоть между рёбрами. Я почувствовал, как он скребёт по кости, как что-то рвётся внутри, как горячее и мокрое потекло по животу, пропитывая рубашку под доспехом.

А потом пришла боль — не сразу, с запозданием в удар сердца, но когда пришла, мир вокруг просто исчез. Осталась только ослепительная белая вспышка перед глазами и чей-то крик, и я не сразу понял, что это кричу я сам.

Ноги подкосились, колени ударились о брусчатку, и единственное, что удержало меня от падения — это понимание, что если упаду, то уже точно не встану.

Я зажал копьё под мышкой и толкнул вперёд, вкладывая в удар всё, что оставалось в теле. Древко проехало между пальцами, набирая скорость, и остриё вошло в шею зверя точно в старые шрамы. Туда, где три года назад вживили ядро химеры.

Сначала почувствовалось сопротивление плоти. Потом хруст хряща. А дальше остриё провалилось во что-то мягкое и горячее, и я почувствовал, как оно упёрлось в сам источник трансформации.

Зверь взвыл — протяжно, оглушительно, так что у меня заложило уши и по спине пробежал холодок. В этом вое была не только боль, но и что-то почти человеческое. Ужас. Понимание того, что всё кончено.

Секунду ничего не происходило. Огромная туша покачивалась с копьём в шее, а я смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях в луже собственной крови, и думал только об одном: если дар соврал, если этого недостаточно, то я сейчас умру.

Передние лапы медленно опустились. Мутный взгляд нашёл меня, и в нём ярость мешалась с болью и чем-то похожим на удивление, будто тварь не могла понять, как эта мелкая добыча посмела её ранить. Потом глаза сфокусировались, и удивление исчезло, уступив место чему-то голодному и звериному.

Мышцы на задних ногах напряглись, центра тяжести сместился, а когти на передних лапах раздвинулись веером, готовясь вцепиться в плоть.

Я же ничего не мог сделать. Левый бок горел огнём, в руках не осталось сил даже поднять копьё. Оставалось только смотреть, как зверь набирает воздух для последнего рывка, и думать о том, какая глупая выйдет смерть. Выжить в покушении, пережить дуэль с мастером меча, воткнуть копьё точно в нужное место — и сдохнуть в последний момент, потому что дар соврал насчёт немедленного отката.

Как-то обидно даже.

Задние лапы оттолкнулись от земли.

И в этот момент его тело дёрнулось.

Судорога прошла от головы до хвоста, такая сильная, что зверь пошатнулся и едва не упал. За ней вторая, третья, и я услышал звук ломающихся костей. Но ломались они не так, как должны ломаться от удара. Они ломались изнутри.

Трансформация пошла вспять.

Это было не плавное превращение, а агония. Позвоночник с хрустом сжимался, рёбра втягивались внутрь, ломаясь и срастаясь заново, таз выворачивался под невозможными углами. Шерсть осыпалась целыми клочьями, обнажая бледную кожу, покрытую потом и кровью, а когти чернели, трескались и отваливались один за другим, стуча по брусчатке как горсть брошенных камней.

Вой перешёл в человеческий крик — такой, от которого хотелось заткнуть уши и отвернуться. Несколько слуг так и сделали. Я их не винил.

Корсаков рухнул на колени. Голый, окровавленный, с копьём, торчащим из шеи. Просто человек, и ничего больше. Человеческие глаза смотрели на меня, и в них не было ни ярости, ни ненависти. Только боль и какое-то странное понимание. Руки обхватили древко, пытаясь вытащить, но пальцы соскальзывали с мокрого от крови дерева.

Я же стоял и держался за рваную рану в боку, чувствуя, как кровь течёт сквозь пальцы тёплыми струйками. Дышать было больно, каждый вдох отдавался в рёбрах острыми иглами, перед глазами плыли тёмные пятна. Но я держался на ногах, и это было главное.

— Чиновник, — позвал я, не отрывая взгляда от Корсакова.

Тот подошёл на негнущихся ногах, бледный настолько, что я всерьёз забеспокоился, как бы он не грохнулся в обморок раньше меня. Папка выпала из его рук, листы рассыпались по земле, но он даже не заметил.

— Что по закону делают с зверолюдами? — спросил я.

Чиновник сглотнул, открыл рот, закрыл, потом всё-таки выдавил из себя дрожащим голосом:

— Изъятие для изучения. Допросы о методах и источниках ритуала. Выяснение сообщников. Процедура занимает недели или месяцы, в зависимости от сложности случая.

Он замолчал, явно подбирая следующие слова, будто боялся произнести их вслух.

— Юридически зверолюды не считаются полноценными людьми. Ограничения на методы воздействия не применяются. Это классифицируется как исследование образца, а не допрос гражданина.

Он замялся, бросив быстрый взгляд на Игоря.

— Кроме того, род зверолюда автоматически лишается дворянского статуса. Земли и имущество конфискуются в пользу Империи. Наследники… наследники получают статус простолюдинов и теряют все привилегии.

Корсаков слышал каждое слово, и я видел понимание в его глазах. Недели на столе у имперских магов. Они будут резать, жечь, ломать и смотреть, как работает ритуал. Разбирать по кусочкам, пока не останется ничего живого. И всё это время он будет в сознании, потому что мёртвый образец бесполезен для исследований.

И даже с учётом этого, в его взгляде не было мольбы. Только ожидание и какое-то странное облегчение от того, что всё наконец закончится.

Рядом с ним на колени рухнул Игорь. Четырнадцатилетний мальчишка с лицом, мокрым от слёз, смотрел то на отца, то на меня, и беззвучно шевелил губами.

Я попытался увидеть в Корсакове зверя, который минуту назад пытался меня убить. Чудовище, вырезавшее людей Елены. Не получилось. Передо мной был просто человек на коленях — окровавленный, голый, с копьём в шее. Человек, который три года держал внутри себя монстра и в конце концов проиграл.

Судя по тому, что рассказывал Игорь, барон не был чудовищем до ритуала. Просто хотел стать сильнее, защитить что-то или кого-то, может, даже отомстить за друга, если верить его словам про Елену. Три года он держал зверя внутри, боролся с ним каждый день. А потом моя рана сорвала все замки, и звериные инстинкты затопили разум, не оставив от человека ничего, кроме ярости и голода.

Я посмотрел на чиновника, который уже пришёл в себя и лихорадочно собирал разлетевшиеся бумаги. Наверняка уже прикидывал, как будет писать отчёт и какую премию получит за обнаружение зверолюда. Потом посмотрел на Корсакова, который смотрел на чиновника и понимал то же самое.