Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

А ведь она мне даже не нравится особо.

Браво, Артём. Просто браво. Твои ученики бы тобой гордились. Особенно те, которых ты отчитывал за точно такие же глупости.

Я начал прокручивать в голове события последних дней, пытаясь понять, где именно отключился мой здравый смысл.

Вот мы встречаем её на дороге. Она плачет, рассказывает про Корсакова, касается моей руки. И я чувствую острое, почти болезненное желание ей помочь.

Вот она приходит ночью в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказываю ей в постели, но тут же соглашаюсь защищать от барона. Почему? Потому что она попросила. Потому что смотрела на меня этими огромными глазами и говорила тихим голосом.

Вот Корсаков во дворе. Он оскорбляет меня, провоцирует, предлагает дуэль насмерть. И я соглашаюсь. Мгновенно. Без раздумий. Будто кто-то дёрнул за верёвочку у меня в голове, и я послушно закивал.

А потом она уходила — и желание помогать ей начинало таять. Но так медленно, так незаметно, что я не успевал поймать момент перехода. Как будто кто-то очень аккуратно убавлял громкость, по полделения в час.

Я не чувствовал, что что-то меняется. Просто в какой-то момент обнаруживал себя в другом состоянии и не мог вспомнить, когда именно перестал думать о ней каждую секунду.

А потом она появлялась снова — и громкость выкручивалась на максимум. Резко, мгновенно. Вот это я помнил отчётливо: она входит в комнату, касается моей руки, и меня накрывает волной желания защитить её любой ценой.

Вверх — рывком. Вниз — так плавно, что не замечаешь.

И самое паршивое, что в голове это желание каждый раз выглядело абсолютно логичным. Разумным. Обоснованным. Будто я сам, своими мозгами, пришёл к этому решению.

Сначала — помощь невинной жертве. Ну а как иначе? Женщину чуть не убили на дороге, она плачет, она напугана. Любой порядочный человек помог бы.

Потом — неприязнь к Корсакову. Этот боров ломился к ней пьяный посреди ночи, писал мерзкие записки, угрожал. Разве можно такое спускать? Разве не хочется врезать ему по роже просто из принципа?

А потом — честь рода. Он оскорбил меня публично, при свидетелях. Назвал щенком, трусом, позором семьи. Морны не глотают такое молча.

И каждый шаг казался моим собственным выбором. Логичным продолжением предыдущего.

Вот только была одна маленькая деталь, которая не вписывалась в эту стройную картину: мне плевать на честь рода Морнов. Глубоко, искренне плевать. «Отец» пытался меня убить, потом сослал на край империи, где я собирался строить своё будущее с нуля, без оглядки на фамильный герб и древнюю кровь. Какого чёрта я вдруг бросился защищать репутацию семьи, которая от меня отреклась?

Может, дело в её способностях?

Мой дар показывал, что она чувствует чужие эмоции. Но что, если сильные маги с таким даром умеют не только чувствовать, но и влиять? Подталкивать в нужную сторону? Нашёптывать на ухо: помоги ей, защити её, она такая беззащитная, ты же не бросишь бедную женщину?

Я открыл глаза и посмотрел на Марека. Капитан смотрел на меня всё с тем же выражением — терпеливым, выжидающим. Как учитель, который дал задачку и ждёт, пока ученик сам найдёт ответ.

— Она манипулировала мной, — сказал я вслух. — С самого начала. Использовала свой дар, чтобы я чувствовал желание её защитить.

Марек выдохнул так, будто держал воздух в лёгких последние несколько часов.

— Слава богам, что вы сами до этого дошли. Я полночи не спал, думал, как вам это объяснить, чтобы не звучало как бред параноика.

Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, и заговорил тише, хотя в комнате не было никого, кроме нас:

— Наследник, я видел таких магов раньше. Дважды за всю службу, и оба раза это закончилось паршиво. Эмпатическое восприятие — редкий дар. Большинство с ним просто чувствуют чужие эмоции, как мы чувствуем запахи. Полезно, но не опасно. А вот те, кто понимает, как с этим работать… — он покачал головой. — Те могут влиять. Тонко, почти незаметно. Подталкивать в нужную сторону. Заставить человека хотеть помочь, довериться, согласиться на то, на что он никогда бы не согласился в здравом уме.

— Подождите, — я нахмурился. — Мой дар показывал у неё ранг D. Это же почти ничего.

— В том-то и дело, — поморщился Марек. — С эмпатами ранг почти ничего не значит. Тут важнее другое: насколько хорошо человек понимает свой дар и сколько лет его оттачивал. Можно иметь ранг А и использовать способность как кувалду — грубо, заметно, неэффективно. А можно с рангом D работать так тонко, что жертва до последнего момента будет уверена, что все решения принимает сама.

Он помолчал, потом мрачно добавил:

— Второй тип опаснее. Намного опаснее. Потому что их никто не воспринимает всерьёз. Смотрят на ранг, видят D, и думают — ну что она может, эта курица? А курица тем временем вьёт из тебя верёвки, и ты даже этого не замечаешь.

Прекрасно. То есть я попался именно потому, что недооценил её. Посмотрел на жалкий ранг D и решил, что бояться нечего.

— И вы молчали? — я приподнял бровь. — Всё это время знали и молчали?

— Я подозревал, — поправил Марек. — Подозревать и знать — разные вещи. И потом, попробуй скажи человеку под воздействием, что им манипулируют. Он не поверит. Решит, что вы сами сошли с ума или пытаетесь настроить его против бедной женщины.

Справедливо. Если бы вчера Марек заявил мне, что Стрельцова крутит мной как хочет, я бы решил, что старик переработал. Или что он просто не доверяет красивым женщинам. Профессиональная деформация после двадцати лет при дворе.

— Вы слишком быстро согласились ей помочь, — продолжал капитан. — Буквально на следующий день после встречи уже были готовы рискнуть жизнью. Согласились на дуэль насмерть с человеком, которого даже не знали. Это было на вас не похоже. Совсем.

— Я знаю, — я потёр лицо руками, чувствуя под пальцами щетину. — Понял это только сейчас. Когда голова прояснилась. Кстати, а почему она прояснилась?

— Потеря крови, наверное, — пожал плечами Марек. — Организм был так занят выживанием, что на поддержание её влияния ресурсов не осталось. А когда вы пришли в себя, наваждение уже сошло.

Логично. И унизительно. Меня, взрослого мужика с полувековым жизненным опытом, вертела как хотела тридцатидвухлетняя вдова с красивой задницей и очень умелым языком.

Я закрыл глаза и попытался восстановить картину целиком. Ночь, когда она пришла в мою комнату. Халатик, вино, слёзы. Я отказал ей, хотя искушение было сильным. Почему отказал? Потому что что-то внутри орало, что это ловушка. Какие-то остатки здравого смысла пробились сквозь её влияние. На секунду, но пробились.

А потом она сменила тактику. Заплакала. Попросила защиты. Сыграла на моём желании быть благородным спасителем.

И я согласился. Мгновенно. Без единой мысли.

Грамотно. Очень грамотно. Первая атака не прошла — она тут же зашла с другой стороны, и это воздействие моя защита пропустила без вопросов.

— Что будем делать? — спросил Марек.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Стрельцова использовала меня как оружие против Корсакова. Натравила на барона, как охотничью собаку на медведя. Подставила под удар и почти убила. И теперь наверняка ходит по дому с видом заботливой хозяйки, которая не спала всю ночь у постели раненого гостя.

Интересно, она уже решила, что со мной делать? Или ещё взвешивает варианты?

Если подумать, выбор у неё небогатый. Вариант первый: охмурить меня окончательно и выйти замуж. Наследник дома Морнов — это статус, защита, связи. Плюс земли Корсакова, которые теперь формально мои. Неплохой улов для провинциальной вдовы.

Вариант второй: убить меня, пока я ещё слаб. По дуэльному кодексу, если победитель умирает от ран, полученных в поединке, земли и имущество проигравшего отходят тому, кого он представлял. А я, формально, дрался за неё. Защищал её честь и жизнь от злобного барона. Значит, если я тихо скончаюсь от «осложнений», баронство Корсакова достанется ей. Чисто, законно, без лишних вопросов.