Беспощадный целитель. Том 4 (СИ) - Зайцев Константин

— Ты вырос, — сказала она, глядя на меня поверх чашки. — Когда я видела тебя в последний раз, тебе было десять. Тихий мальчик, который рисовал странные узоры на стенах и разговаривал сам с собой.

Узоры. Детские рисунки, которые Мира отметила как аномалию. Ребёнок из рода Повелителей духов рисовал то, что видел. Вопрос — что именно? Может, духов, которые его окружали?

— Я мало что помню из того времени, — сказал я.

Чистая правда — я вообще ничего не помнил, потому что это были не мои воспоминания. Но осколок души Алекса внутри ядра дёрнулся, когда я сел за этот стол. Что-то тёплое и тревожное шевельнулось на дне чёрного солнца.

Елена отпила чай. Её взгляд стал чуть жёстче.

— Ты пришёл не для того, чтобы навестить старую воспитательницу.

— Нет. Я пришёл узнать, кто я такой.

Она поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно, без единого лишнего движения. И посмотрела на меня другими глазами. Не испуганными, не удивлёнными, а скорее оценивающими. Взгляд человека, который решает, сколько правды может вместить собеседник.

— Прежде чем я хоть что-то скажу, — произнесла она, — мне нужно убедиться, что ты — это ты.

— Я это я?

— Именно. Мне нужно знать, что именно ты — Алекс Доу.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Твоя комната в приюте. Какой этаж?

Осколок Алекса качнулся в ядре. Образ всплыл сам — мутный, как отражение в грязной воде.

— Третий, — сказал я. — Угловая, рядом с лестницей. Окно выходило на…

Образ проявлялся медленно, словно фотография в проявителе.

— На дерево. Большое дерево с кривым стволом, на которое я постоянно лазил, хотя вы запрещали.

Тень улыбки скользнула по её губам. Первая трещина в стене.

— Каштан, — сказала она тихо. — Ты упал с него в четыре года и сломал руку. Ревел так, что соседи вызвали полицию. А потом через неделю полез снова.

Ещё один образ. Боль в левом предплечье — острая, детская, от которой хочется кричать. Запах мази и бинтов. Белые стены кабинета. И руки — большие, тёплые руки, которые держали его крепко, но не больно, пока врач накладывал гипс. Голос: «Тише, маленький. Тише. Я здесь».

Её руки. Её голос. Осколок Алекса на дне ядра засветился так ярко, что чёрное солнце дрогнуло.

— Это были вы, — сказал я. — Вы держали меня, пока мне гипсовали руку.

Елена отвела взгляд. На мгновение, не дольше. А потом снова посмотрела на меня. Стена не рухнула, но кирпичи зашатались.

— Хорошо, — сказала она. — Ты действительно Алекс. Или то, что от него осталось. Думаю, у тебя много вопросов.

Интересная формулировка. «То, что от него осталось». Она видела больше, чем показывала? Или просто чувствовала, что восемнадцатилетний парень перед ней — не тот мальчик, который лазил по каштанам? Серый Совет обучает своих людей видеть то, что скрыто. Она вполне могла быть из тех, кто читает по глазам не хуже, чем слабая Зрящая.

— Ещё как.

— Для начала расскажите, что за мужчина привёл меня в приют?

Ответом мне была её улыбка.

— А кто тебе сказал, что тебя привёл мужчина?

Глава 13

— Что вы имеете в виду? В записях указан именно мужчина.

— Интересно, как это тихий мальчик из приюта получил такую информацию? — Её улыбка теперь напоминала оскал хищника.

— У меня есть друзья, и они сказали, что в защите баз данных приюта дырок больше, чем в ином сыре.

— И как любой сыр, он может оказаться в мышеловке, но иногда котёнок суёт свои лапки в мышеловку.

— Не понимаю.

— Ты мальчик, которого я назвала Алексом. Если бы не это, то лежать бы тебе сейчас с пробитым виском, а я бы потом замаливала этот грех. Ведь грешно проливать кровь в праздник. — Как всё интересно. Грешно не убивать. Грешно убивать именно в определённый праздник.

— Я вас не понимаю.

— Догадываюсь, поэтому слушай внимательно. Самое главное: тебя зовут не Алекс, — сказала Елена. — Когда тебя принесли в приют, у тебя не было ни фамилии, ни документов, ни каких-либо объяснений. Только имя — Алистер.

Осколок души на дне ядра вспыхнул. Но не болью или яростью, а неким узнаванием. Так тонущий хватается за верёвку — рефлекс, который старше разума.

— Я записала тебя как Алекса Доу, — продолжила Елена. — Потому что мне приказали. — Она помолчала. — Нет, не приказали. Попросили, но так, что отказать было нельзя.

— Кто попросил?

— Твоя мать. — Она молча смотрела на меня, давая мне время осознать её слова. Алекса Доу, нет, Алистера, принесла в приют мать, а не какой-то мужчина. От этой мысли ядро едва заметно пульсировало.

— Она пришла ко мне за две недели до того, как ты был зарегистрирован. — Елена обхватила чашку обеими руками, и её крепкие пальцы побелели от давления. — Поздно вечером, одна, без охраны. Шёл дождь, и она промокла до нитки, но ей было всё равно — единственное, что она укрывала, был ты. Я открыла дверь и увидела женщину, от которой хотелось одновременно преклонить колени и отшатнуться. Я не сразу поняла, кто она, пока не увидела её руки. Татуировки от запястий до локтей, спиральные узоры, вплетённые в кожу. Язык предков, который знают только жрицы. Бандури не прячут свои знаки. Они носят их открыто, потому что каждая линия — это клятва, данная Триединой.

Небо, опять приграничные марки. Бандури — жрица Триединой, богини, которую чтили в приграничных марках. Мира упоминала Триединую в разговоре. Гремлин клялся ею. Приграничье было пропитано этой верой, как губка водой. И похоже, жрицы Триединой были не просто служительницами культа, они ещё и обладали почти мистической властью над людьми.

— Вы из приграничных марок, — сказал я, и это был не вопрос. Мозг работал в ускоренном режиме, и теперь я видел многое из того, что раньше не видел. Астральщики, что призываются под зелёные знамёна Пен-Искаров в марках приграничья. Слова Дэмиона о разрисованных воинах. Сказки бабушки Миры и стая духов вокруг Алистера.

— Именно, Алистер. И отказать бандури для меня значит отказать самой Триединой. Это грех, который не смоет ни одна молитва. Пока жива хоть одна бандури, рощи помнят, как говорить с людьми. А значит, наша кровь не прервётся.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Я не торопил. Есть вещи, которые нельзя рассказывать быстро.

— Она была молодой. — Голос Елены стал тише. — Может, двадцать пять. Может, моложе, а может, и старше. Красивая. Такой красоты, от которой мужчины теряют разум, а женщины начинают ненавидеть. Тёмные волосы до пояса, серо-зелёные глаза…

Мои глаза. Глаза Алекса. Серо-зелёный отблеск в глубине, который я видел каждый раз, глядя в зеркало.

— Но она была проклята.

Елена отпила чай. Руки чуть дрожали. Спустя столько лет это воспоминание всё ещё её пугало. И я понимал почему. Я лечил проклятых. Видел, как самые сильные воины превращались в ходячие трупы за считанные дни. Проклятие крови — медленная, изощрённая казнь, которую не остановить без мастера уровня, которого в этом мире я пока не встречал.

— Я видела вены у неё на шее. Чёрные. Как корни мёртвого дерева под кожей, от ключиц к челюсти, расползающиеся всё выше и выше. — Она подняла на меня глаза. — Я видела достаточно отравленных магией людей, чтобы понять: у неё оставалось мало времени. Месяцы. Может, недели. Но она держалась так, словно это её не касалось. Словно собственная смерть была мелкой неприятностью на фоне того, что ей нужно было сделать.

Целитель во мне тут же начал перебирать варианты. Чёрные вены на шее — это могло быть несколько вещей. Демоническое заражение, но тогда она бы фонила так, что её бы взяли те же егеря как особо опасного зверя. Тут скорее было действительно проклятие крови — стихийное или наведённое, медленно пожирающее носителя. Или побочный эффект запрещённого ритуала, который требует жизненную силу в обмен на что-то. Вопрос — на что?

— Что она сказала?

— Немного. — Елена снова обхватила чашку. — Ей было тяжело говорить. Назвала имя ребёнка. Алистер. Попросила скрыть его, записать под другим именем, спрятать от тех, кто ищет. Сказала, что за мальчиком придут и его нужно защитить. Она говорила это спокойно, как человек, который давно всё решил и принял.