Я посмотрела на его профиль.
— Почему?
— Слишком многое сделал бы теперь иначе. И не уверен, что хочу снова жить только между приказом и отчетом о его исполнении.
Он повернулся ко мне.
— А ты? Вернешься в Ларен, когда сможешь?
Я провела ложкой по краю банки.
— В дом — обязательно. Там мои вещи, отцовские книги. Но жить там сразу… не знаю.
— Ты не обязана решать сегодня.
— Знаю. Я просто раньше думала, что правильная жизнь — это когда у тебя есть один дом и один человек, который знает ответы. Теперь оказалось, что дом можно иметь и бояться в него войти, а человек может знать ответы только потому, что сам придумал вопросы.
Рейнар внимательно слушал.
Я подняла глаза.
— Я не хочу снова устроить все вокруг мужчины.
Он кивнул.
— А чего хочешь?
Я задумалась.
Сначала пришли большие слова: свободы, безопасности, доверия. Они были верными, но слишком легкими для произнесения.
— Стол у хорошего окна, — сказала я. — Заказы, которые выбираю сама. Письма, на которые отвечаю без разрешения. Иногда ездить к Инге. И чтобы ты был рядом.
Последнее я сказала тихо.
Рейнар поставил банку на траву.
— Последнее мне особенно нравится.
Я улыбнулась, не глядя на него.
— Но я не знаю, что будет, если дело затянется. Если тебя не восстановят. Если деньги вернут не сразу.
— Тогда останется маленький дом с кривой скамьей. И работа, которую я могу найти без командорского звания.
Я повернулась.
— Ты правда можешь представить это?
— Да. Не обещаю, что буду рад каждому дню. Но могу.
Он посмотрел на мои руки.
— А ты можешь представить себя рядом со мной без необходимости что-нибудь исправлять?
Вопрос попал точно.
Я долго молчала.
Потом кивнула.
— Пока ненадолго. Но уже могу.
Рейнар взял мою руку.
— Этого достаточно, чтобы начать.
Я придвинулась ближе.
Поцелуй был совсем другим, чем первый. Знакомым еще не стал, но исчезла растерянность человека, который не знает, можно ли ответить. Я положила ладонь ему на шею, почувствовала, как он улыбнулся, и тоже улыбнулась ему в губы.
Потом мы просто сидели рядом.
Мед остался на траве, и ночью до него добрались муравьи.
Торен утром выразил обоим свое разочарование.
На тридцать второй день я пошла к лекарю.
Запястье почти не болело, но я хотела убедиться, что работа не мешает восстановлению. Лекарь велела еще некоторое время не поднимать тяжести и одобрила осторожные движения пальцами.
Я задержалась у двери.
Женщина подняла глаза.
— Еще что-то?
Я почувствовала, как краснею, и рассердилась на себя. Мне было достаточно лет, чтобы говорить о собственном теле без ощущения, будто меня сейчас осудят.
— Мне нужно средство, чтобы избежать беременности.
Лекарь не изменилась в лице.
Задала несколько обычных вопросов, выслушала ответы и выдала подходящее средство с объяснением, как его применять. Я внимательно повторила указания, чтобы не перепутать.
Она кивнула.
— Если что-нибудь будет беспокоить, приходите. Не ждите, пока станет совсем неудобно.
Я поблагодарила.
На улице было солнечно.
Никто не знал, о чем я только что разговаривала. Никому не требовалось давать объяснение. И все-таки я шла домой так, будто сделала нечто гораздо большее, чем еще один обычный взрослый выбор.
Рейнар нашел меня вечером у окна.
Я закончила застежку и проверяла, как она держит крышку. Он посмотрел на работу, потом на меня.
— Ты сегодня довольна.
— Получилось ровно.
— Только поэтому?
Я подняла глаза.
Он улыбался неуверенно — редкое, очень дорогое мне выражение.
— Не только, — ответила я.
Мы ужинали вместе с Тореном. Потом он ушел к соседу обсуждать какую-то старую упряжь, которую обещали приспособить так, чтобы не перегружать его левую руку. Каспар с Эдой легли рано. Дом постепенно затих.
Я поднялась в свою комнату, убрала со стола инструменты, расчесала волосы.
Долго смотрела на себя в зеркало.
В этом лице было слишком много того, что я привыкла не замечать: упрямый подбородок, усталые глаза, рот, который мог улыбаться не для другого человека.
Я не пыталась стать той, какой была до Валента.
Той женщины больше не существовало.
Но существовала я.
Когда я постучала к Рейнару, он открыл почти сразу.
В комнате горела лампа. На столе лежала недочитанная дорожная ведомость, на спинке стула висел камзол. Все было обыкновенным и от этого немного смешным: я столько раз представляла этот момент, а он читал о стоимости перевозок.
— Можно войти? — спросила я.
Он отступил.
Я закрыла за собой дверь.
Рейнар посмотрел на мои волосы, потом в лицо.
Не прикоснулся первым.
Я подошла сама.
— Я хочу остаться сегодня у тебя.
Он выдохнул.
— Я очень хочу, чтобы ты осталась.
Пальцы коснулись моей щеки.
Я закрыла глаза на одно мгновение, потом открыла.
— О защите я позаботилась. Была у лекаря.
Он кивнул, серьезно, без неловкой шутки.
— Хорошо. Спасибо, что сказала.
Мне вдруг захотелось рассмеяться.
— Я думала, это будет гораздо труднее произнести.
— Мы можем усложнить разговор, если тебе так привычнее.
Я толкнула его ладонью в грудь.
Он поймал мою руку и поцеловал пальцы.
Потом уже не было желания шутить.
Я потянулась к нему. Он обнял меня, и я почувствовала, как осторожность постепенно уступает место уверенности: он слышит, когда я приближаюсь, когда замираю, когда сама ищу поцелуя.
Однажды я остановилась, чтобы отвести мешавшую прядь.
Рейнар сразу ослабил объятие.
— Все хорошо, — сказала я. — Волосы.
Он улыбнулся, убрал их за плечо.
Никакого разочарования в лице. Никакой необходимости объяснять больше, чем было нужно.
Я коснулась шрама у его виска.
Раньше этот шрам казался частью чужой суровости. Теперь под пальцами была теплая кожа человека, который стоял передо мной и ждал моего следующего движения.
Я поцеловала его снова.
Лампу мы погасили позже.
Ночь не исправила шесть прожитых лет и не сделала меня бесстрашной. В какой-то момент я растерялась, в какой-то засмеялась от неловкости, а потом перестала наблюдать за собой со стороны.
Рейнар был рядом. Я говорила, чего хочу, останавливалась, сама притягивала его ближе.
Когда все стихло, я лежала, положив голову ему на плечо, и слушала, как за окном шелестит яблоня.
Он провел ладонью по моим волосам.
— Не холодно?
— Нет.
Через некоторое время я сказала:
— Вообще-то немного.
Рейнар без слов подтянул одеяло.
От этого простого движения у меня вдруг защипало глаза.
Я не заплакала.
Только обняла его крепче.
Утром меня разбудил свет.
Несколько секунд я не понимала, почему потолок другой. Потом почувствовала теплую руку на талии и вспомнила.
Рейнар еще спал.
Лицо во сне было спокойнее, чем я видела раньше. Не моложе и не беззащитнее — просто без постоянной готовности отвечать на следующий вопрос.
Я осторожно повернулась.
Он открыл глаза.
— Доброе утро.
Я улыбнулась.
— Доброе.
Некоторое время мы смотрели друг на друга. Потом у меня громко заурчало в животе.
Рейнар закрыл глаза и рассмеялся.
Я ткнула его в плечо.
— Не смей.
— Я ничего не сказал.
— У тебя было лицо.
— С этим я уже сталкивался.
Он поцеловал меня, потом поднялся искать рубашку.
Я лежала и смотрела, как он ходит по комнате, ищет второй носок, находит его под стулом и недовольно спрашивает у носка, как тот туда попал.
Счастье оказалось способно включать в себя такую глупость.
Рейнар остановился у двери.
— Принести завтрак сюда?
Я подумала.
— Лучше я спущусь. Только чуть позже.
— Хорошо.
— И мою комнату не надо освобождать.
