Мы, твои жены и дети - Колочкова Вера Александровна

Парень вышел из машины, отступил на несколько шагов, развернулся. Стоял и смотрел, как она нервно выруливает с офисной стоянки на большую дорогу. Ей даже показалось, что он улыбается грустно.

Как потом ехала, не помнила. Конечно, попала в пробку, стояла со всеми в ряду, нервно сжимая пальцами руль. Зазвонил телефон, и ответила раздраженно:

– Да, Мить! Чего ты звонишь?

– Да ничего. Просто узнать хотел, как ты там. Скоро приедешь?

– Нет, не скоро! К маме еще заеду!

– Зачем? Ты же не собиралась?

– Значит, так надо, Мить! Обстоятельства поменялись! Хочу ей пару вопросов задать.

– Каких вопросов? И чего у тебя голос такой? Что-то случилось, чего я не знаю?

– Потом, Мить, потом… Потом все расскажу. Не мешай мне сейчас, ладно? А то еще въеду в кого-нибудь. Потом, все потом.

Ася решила не звонить в дверь – вдруг мама спит? Мало ли как у нее день сложился. После похорон она будто в другом измерении живет, путает день с ночью. Никак не может принять, что отца больше нет.

Да, трудно принять. Ей и самой трудно. Так хорошо, так весело и легко было с ним, так удобно было прятаться за его спиной, ничего не бояться, не ждать подвохов от жизни. Плыть по ней, сидя в легкой лодочке беззаботности, не думать испуганно об этом пресловутом «а вдруг…» Вдруг что-то случится, и жизнь изменится в плохую сторону. Не будет бизнеса, не будет достатка. Вот зря все-таки отец ничему ее не научил! Сидели у него на фирме вместе с Митей на номинальных должностях, ни к чему не обязывающих, а теперь надо вникать во все дела. И никто не подскажет, не надоумит, а наоборот, палки в колеса будет вставлять! Вот как этот юный наглец – пришел наследство себе требовать, поганец! Такой сопляк, а уже аферист, надо же!

Все это промелькнуло у нее в голове, пока открывала дверь, пока снимала куртку в прихожей.

В квартире было пугающе тихо – мама не вышла ее встречать. Прошла в гостиную, заглянула на кухню, потом осторожно приоткрыла дверь в спальню.

Уф, слава богу. Мама дома, с ней все в порядке. Лежит на кровати, подтянув к себе колени и сунув меж них сложенные ладони. Смотрит отрешенно.

– Мам! Ты чего меня не встречаешь? Ты же не спишь? А вдруг это не я пришла, а кто-то другой?

– Да кто, кроме тебя, может прийти, Асенька. Кому я нужна… Да и не надо мне никого, сил на общение нет.

– Люся, домработница, может прийти!

– А я ее уволила. Зачем мне теперь домработница?

– Да ты что? Жалко… Столько лет она у вас была. Можно сказать, свой человек, почти родственница. Не надо было с ней расставаться, мам. Ты же совсем одна, даже подруг у тебя нет.

– Да, нет у меня подруг. Мне они не нужны были. Папа мне всех подруг заменял. Я только им жила. Провожала его на работу, ждала с работы. Нет, никто мне больше не нужен был. Я так жить привыкла.

– А я, мам? Я тоже тебе не нужна?

– Ну что ты глупости говоришь, Асенька. Мы же сейчас о папе, не о тебе.

– Ладно, прости. И впрямь глупости говорю. Ты как себя чувствуешь, мам? Ты ела сегодня что-нибудь?

– Нет. Я ничего не хочу. Даже думать о еде не хочу.

– Так и лежишь весь день?

– Да… Я ж никому не мешаю, правда? Лежу и лежу. Иногда мне кажется, что я так папу с работы жду. Что еще немного – и он дверь откроет.

– Но так же с ума можно сойти, мам!

– И пусть.

– Ну знаешь… Так тоже нельзя! Что значит «пусть»? И каково мне все это слышать, подумай?

– Ладно, не волнуйся. Не сойду я с ума. Только оставь меня в покое, ладно?

Ася вздохнула, не зная, что еще ей сказать. Как заставить подняться с кровати и жить дальше. Ведь надо как-то заставить?

– Может, на кухню пойдем, хотя бы чаю выпьешь? Давай, а?

– Нет, не хочу. Вы идите с Митей, найдите там что-нибудь в холодильнике. Он ведь голодный, наверное.

– Мам, я без Мити. Он же ногу сломал, он дома. Я же тебе говорила.

– Да? А я не помню. Ну тогда поезжай к нему. Он же один там?

– И все-таки, мам, давай на кухню пойдем, ты съешь что-нибудь! При мне съешь! Тем более мне у тебя спросить кое-что надо! Ну пожалуйста, мам. Давай, давай, поднимайся.

Шагнула к матери, почти силой заставила ее встать. Ухватила за талию, повела за собой, чувствуя, какой тонкой стала эта талия, почти прозрачной. Мама и раньше была худенькой, но то была худоба другого рода – нежная и гибкая, как веточка ивы, а в последние годы эта худоба стала хрупкой, болезненной. Но в общем и целом годы маму щадили: в свои пятьдесят выглядела очень молодо. И если бы отец не умер… Уход его будто вернул маме ее законный возраст и даже добавил несколько лет. Сейчас Асе казалось, что она ведет на кухню не прежнюю маму, а ветхую старушку на дрожащих ногах.

– Мам, ну ты чего, в самом деле. Надо же вставать, надо ходить, надо жить как-то! – виновато бормотала она, усаживая ее за кухонный стол. – Папа бы этого не одобрил. Вот он на тебя смотрит сейчас и сердится!

– А для чего мне жить, Асенька? Кому я теперь нужна? Для кого жить?

– Ну для меня хотя бы.

– У тебя своя жизнь. Ты даже внуков нам с папой не родила.

– Мам, мне всего тридцать! Успею еще!

– Не всего тридцать, а уже тридцать! Вот родила бы мальчика, назвали бы его Ванечкой.

– Хорошо, мам. Договорились. Будет у тебя внук. Сегодня же мы с Митей займемся этой проблемой.

– Шутишь, да? Как ты можешь шутить, не понимаю? Как силы на это находишь?

– Мам, надо жить. Надо жить дальше. Вот просто так надо, и все.

Мать подняла на нее глаза и чуть наморщила лоб, будто не понимала, о чем она говорит. Ася поставила перед ней чашку с зеленым чаем, подвинула блюдце с нарезанным бананом, другое блюдце с сыром.

– Съешь хотя бы это, мам. Пожалуйста…

– Хорошо. Я съем. Только ты отстань от меня, ладно? И вообще… Ты же меня хотела о чем-то спросить? Ведь ты же за этим приехала?

– Да, я хотела. Только я не знаю, как у тебя спросить. А может, и вообще не стоит.

– Нет уж, спрашивай, если начала! Что за манера у тебя такая – вечно увиливать?

– Ну хорошо, я спрошу. Только ты восприми это нормально, ладно? Без эксцессов?

– Хорошо. Обещаю воспринять без эксцессов. У меня на них просто сил не хватит. Давай, спрашивай.

– Скажи, у папы был кто-нибудь, кроме тебя?

– В каком смысле? – вдруг зло спросила мама, отодвигая от себя чашку с чаем. – Что ты имеешь в виду?

Ася видела, как она напряглась, как сжалась вся в нервный комок. Сглотнула трудно и отвернулась. Помолчала немного, потом проговорила с той же злобной досадой:

– Тебе что, больше спросить у меня нечего, да? Почему такой идиотский вопрос вдруг пришел тебе в голову?

– Мам, ну что особенного я у тебя спросила? Есть же всего два варианта ответа на этот вопрос – да или нет! Трудно ответить, что ли?

– Да, трудно! Мне очень трудно. Я просто не ожидала, что ты… Что ты так можешь. Так жестоко.

– Ну почему сразу жестоко, – виновато пробормотала Ася, глядя, как набухают у мамы слезы в уголках глаз, как дрожат губы. – Во-первых, я и не думала ни о чем таком спрашивать, просто обстоятельства так сложились. А во-вторых, я думала, что ты просто удивишься и скажешь что-нибудь такое: мол, с ума, что ли, сошла. Я не думала, что тебе так трудно будет ответить.

– А мне трудно, Ася! Да, мне очень трудно! Потому что… Как я могу? Еще девяти дней не прошло. Еще душа его с нами. Вот здесь, сейчас я ощущаю его присутствие. И при этом я должна отвечать на твои дурацкие вопросы? Должна ворошить нашу с ним жизнь?!

Слезы уже лились ручьем из маминых глаз. Встала с трудом, опираясь на спинку стула, ушла в гостиную. Ася хотела было пойти за ней, но мама махнула рукой сердито – сиди!

Вздохнула, снова опустилась на стул. Чувство вины внутри боролось с обидой – ну что такого она спросила? Хотя, может, и правда грубовато получилось. У мамы натура нежная, чувствительная. Иногда и не поймешь, на что может обидеться. На ерунду какую-нибудь. Вот она ее дочь, а природа у нее совсем другая! Попробуй ее обидь! Себе дороже обойдется!