Впрочем, когда мы заходим в остов, что остался от старого общежития, о муже я забываю.
— Лиза! — кричу в надежде, что она отзовется. — Доченька, ты здесь? Выйди, пожалуйста.
— Тебе лучше остаться здесь, а я осмотрю здание, — бросает Генералов и отправляется исследовать заброшку.
Но разве я могу просто стоять? Нет, я следуя его примеру, иду по полу, покрытому толстым слоем песка, пыли, мусора.
Хлипкая полуразвалившаяся лестница ведёт на второй этаж. И мне чудится, что сверху я слышу шорох. Не мешкая, ставлю ногу на первую ступеньку, которая под моим весом скрипит на все лады. Поднимаюсь осторожно.
Второй этаж заброшки — еще более разрушен, чем первый. Упавшие балки перекрытий, обвалившаяся крыша, через которую видно всю ту же безнадежную серость.
Кажется, я ошиблась и Лизы здесь нет, решаю я, обойдя весь этаж. Хочу идти обратно, вниз, как в небольшом заваленном хламом закутке мелькает темная шевелюра дочки.
— Лизонька, — шепчу охрипшим голосом и начинаю осторожно пробираться к дочке. Возможно, она не может выбраться?
Мне приходится опустится на колени, чтобы проползти под упавшими досками и сломанным шифером.
И, о чудо, я наконец вижу свою доченьку. Испуганную заплаканную Лизу, которая сидит на бетонном полу, сжавшись в комок.
— Иди ко мне, солнышко, — тяну к ней руки, и она, поднимая залитое слезами лицо, тянется ко мне в ответ.
Раздается сначала тихое шуршание, затем оглушительный треск и звук удара.
Нас накрывает темнота, скользь которую я все же отчаянно хочу дотянутся до дочки. Мне жизненно важно почувствовать ее тепло.
— Как же больно, мамочка, — слышу тихий голосок дочки.
А потом, вслед за упавшими остатками крыши, под нами проваливается и пол.
2.1
Обрушившиеся воспоминания пригвождают меня к полу. В груди давит и распирает. Я упираюсь ладонями в пол и часто дышу, на лбу выступает испарина. Разве справедливо жизнь обошлась с моей дочкой, так бессердечно отняв ее жизнь?
О себе не думаю, мне все равно. Сердце кровоточит, а в ушах до сих пор слышатся последние слова Лизы и ее тихое «мамочка».
Если бы… Это проклятое если бы! И у нас был бы шанс все наладить.
Голоса в комнате становятся громче и настойчивее, но все равно доносятся до меня словно издалека.
Мне хочется выть от боли, но я закусываю что есть силы кулак, беззвучно давясь рыданиям.
— Она очнулась, господин.
— Вот как? — в уже знакомом голосе князя слышится досада. — Жаль.
— Полно, сын, — в женском же голосе явно прослеживаются нотки едва скрываемого удовольствия, — недолго нам осталось ее терпеть. Я навещу ее, поговорю. А вечером устроим ужин.
Последнее слово она выделяет особым нажимом, подпитывая слова скрытым намеком.
И я, понимаю, что сейчас меня будут искать, поднимаюсь с пола и иду обратно в ту дверь, из которой вышла.
Зачем я это делаю — не понимаю. Может, стоило там и остаться, на полу? Нашли и быстрее бы избавились.
Что-то внутри меня горячо протестует такому развитию. Но это нечто такое малое, что его просто давит глыба вины и боли за то, что не уберегла дочь.
Из нужника я выхожу в другую дверь и оказываюсь в той комнате, где и очнулась. Молодой служанки уже нет, и я без лишних вопросов ложусь на постель. Поворачиваюсь на бок и прикрываю глаза, желая впасть в забытьё. Есть ли хоть какой-то шанс, что все происходящее — игра сознания?
Едва ли, ведь спустя минуту дверь в комнату открывается и я воочию вижу ту, что идентифицировалась мной как мать князя. За ней семенит все та же девушка-служанка.
— Ольга, дорогуша, ты наконец-то очнулась, — в ее темных глазах блестит холод, да и в голосе не слышится и намека на радость. Что ж, я сама все слышала в соседней комнате. — Расскажешь, кого ты посещала два дня назад?
Я задумываюсь на минуту, вспоминаю. По всему выходить, что два дня назад я работала, как и любой другой день по будням, в ателье недалеко от дома. Потом ужин, уроки… Стоп!
Она же явно не об этом спрашивает. Я попыталась вспомнить что-то из других, не моих воспоминаний. Но в голову ничего не шло.
— Не помню, — ответила единственное, как могла: честно.
— Очень удобно, не правда ли, — улыбнулась мать князя. Улыбка ее, правда, вышла каким-то оскалом. — Но меня ты можешь не обманывать.
И тут она резко подскочила ко мне, больно и сильно хватая своей пухлой рукой мое запястье.
— Я насквозь вижу твою подлую душенку! Бог тебе детей не дает, так ты решила к колдовству прибегнуть? Только попробуй подсунуть моему сыну тёмное отродье!
В глазах ее плещется фанатичный блеск, кажется, она готова придушить меня на месте, не дожидаясь осуществления своего плана по отравлению.
— Я не занимаюсь тёмными делами, — с трудом, но мне удается выдернуть руку из ее захвата. — Вы что-то напутали. Или вам неверно донесли.
— Пусть так, — вновь растягивает губы в фальшивой улыбке мать князя. — Не знаю, чем было вызвано твое недомогание, но вижу, сегодня тебе лучше, будь добра приведи себя в порядок и вечером спустись к ужину.
После этого она уходит, а я остаюсь одна. Точнее, в комнате из-за угла на меня со страхом смотрит молоденькая девчушка.
— Что прикажете, госпожа? — пищит она, замечая мое внимание.
— Пока ничего, — тут бы с мыслями собраться.
— Княжна, разрешите сказать… Там сестрица ваша, Злата, плачет все утро, не останавливаясь. В уголок забилась и не выходит, диким зверем на нас смотрит. Может, о вашей судьбе переживает? Да как бы княгиня Мария не прознала, она ее мигом велит в чувство привести. Известно как — розгами, — так, значит матушка князя у нас — Мария. Женщина коварная, да ещё и на расправу бы быстрая. — Быть может вы поговорите со Златой? Нас она будто не слышит.
— Хорошо, — неожиданно для самой себя соглашаюсь я. — Проводи меня к ней.
Лучше бы мне остаться в комнате, но вдруг девушке и впрямь нужна моя помощь?
Сестрицу Злату мы находим в ее же небольшой комнате все с теми же выбеленными стенами, высоким потоком. Обстановка в ней гораздо скромнее, чем в моей. А на узкой кровати сидит совсем юная девушка, лет пятнадцати. И имя Злата очень ей идет: по ее плечам рассыпана копна золотых волос.
Таких красивых, что я невольно опускаю глаза на доставшуюся мне шевелюру: удивительно, до этого момента мне даже в голову не пришло поинтересоваться внешностью той, в чьем теле я оказалась.
Злата поднимает голову, услышав, что в комнату кто-то вошёл.
Я встречаюсь с ее глазами цвета утреннего неба: ясными и голубыми. Глаза мне совершенно точно не знакомы, но вот взгляд… И столько в нем: страха, непонимания, застывших вопросов. А еще нечто неуловимо знакомое, родное, свое. Частичка моей души. Моей дочки Лизы. Я понимаю это сразу и тут же кидаюсь к девушке, не сомневаясь ни секунды, крепко обнимаю ее и шепчу:
— Все будут хорошо, обещаю… Я тебя в обиду никому не дам!
Дорогие мои!
Истории очень нужна ваша поддержка в виде звёзд и комментариев!
Если история вам понравилась, прошу вас нажать на вот такую звёздочку:) это займет пару секунд, но поможет увидеть историю другим читателям.
Вы также можете добавить историю в библиотеку и написать любой комментарий. Я буду очень признательна!
Люблю Вас,
Автор.
2.2
— Оставьте нас, пожалуйста, — я оборачиваюсь к девушке-служанке, которая, наверняка удивлена столь необычному обращению.
Но, несмотря на застывшее на ее лице удивление, она молча выходит из комнаты.
— Мам, это ты? — без сомнений, это моя Лиза, выглядывает из глубины незнакомых глаз. Ее растерянность плещется в голубой радужке.
— Я, моя дорогая, — вновь порывисто прижимаю ее к себе, — я так рада, что ты жива… Пусть и таким странным способом.
