Молчание вдвоем - Колочкова Вера Александровна

Ведь и впрямь стыдно! Осознавать стыдно, вспоминать стыдно! И уж тем более стыдно было, когда Женя все узнал. И пришел к ней, и даже настойчивость проявил. Понятно же, что эта настойчивость замешана на его природной порядочности и благородстве, поэтому она и рассердилась, и прогнала его! Слава богу, что он тогда уехал быстро и долго не появлялся. Но она все равно ругала себя последними словами – как, как она могла? Понятно, что не в себе была после похорон Марка, но все равно ей оправдания нет никакого! Она взрослая женщина, а Женя… Женя мальчишка еще. И пожалел ее тоже по-мальчишески, от всей неиспорченной жизнью души!

А как она тогда сердилась на маму, если вспомнить! Ну зачем, зачем она все рассказала Дарье Васильевне, Жениной бабушке? Понятно, что они по-соседски давно дружили, и дружба эта переросла в нечто большее, почти в родственную сердечную привязанность. Но зачем было Дарье Васильевне это знать? Она даже заплакала, когда мама ей во всем призналась, и почти кричала на нее:

– Зачем, мама, зачем? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ну кто тебя просил об этом, скажи? Почему ты со мной хотя бы не посоветовалась? Это ведь моя жизнь, между прочим!

– Но, Диночка, доченька… Не плачь, не надо, что ты, – испуганно лепетала мама, приложив дрожащую руку к груди. – Ведь согласись, нехорошо будет, если не сказать правду. Ведь получается, мы Дашу обманываем? Мы столько лет вместе, мы давно уже как родственники! Даша должна знать, что у тебя будет не просто ребенок, а ее внук или внучка. Нехорошо…

– Да почему Дарья Васильевна должна это знать? Она же только переживать и расстраиваться из-за этого знания будет! Ты об этом подумала?

– Да, я подумала. Но я не смогу так. Получается, если я буду молчать, то значит, буду обманывать Дашу? Мы столько лет с ней дружим, и я ее ни разу ни в чем не обманула, не солгала. Я просто не смогла скрыть от нее правду!

– Но это не твоя правда, мам. Это моя правда. И только я могу решать, скрывать ее или нет!

– Ну прости меня, Диночка, прости… Я ведь тоже имею какое-то отношение к этой правде, я твоя мать. В конце концов, я бабушкой буду, и Даша тоже. Как же я могу это скрыть от нее? Прости…

Мамина честность ее всегда удивляла. Фанатичная какая-то. Отчаянная. Мама считала, что простое утаивание какого-то факта от друга уже есть бесчестие по отношению к нему. И не докажешь ей, что это утаивание может быть, наоборот, спасительным. Ну зачем Дарье Васильевне было знать, кто Тасин биологический отец? Заче-е-ем…

Но что было делать? Факт свершился, Дарья Васильевна все узнала. И Жене позвонила и все сказала. А потом еще и к ним пришла, и рассказывала, как Женя обрадовался. И что скоро приедет.

Она испугалась, рассердилась, занервничала – не надо ему приезжать, мол, так и передайте! Пусть все забудет! И на звонки его она отвечать не станет! И вообще… Пусть они все ее в покое оставят. Ей и без того ужасно стыдно, и никогда этот стыд она в себе не изживет! И всегда будет Марка любить.

Но Женя все-таки приехал. И потом появился, когда Тася родилась. Заявил решительно – мол, ты думай, Дина, обо мне как хочешь, но Тася все равно моя дочь, от этого факта никуда не денешься. Я ей помогать буду, никогда не оставлю. И добавил так осторожненько: мол, я могу из Перми сюда переехать, в Екатеринбург. Жить буду у бабушки. Тебе ведь помощь будет нужна.

Она отказалась, конечно же. Зачем такие жертвы, смешно даже! И была с ним холодна, и глаза испуганно прятала. Жутко стыдно за себя было.

Женя уехал, а она опять было занялась обменом квартиры, да как-то не получилось с благим намерением. Ребенок маленький все свободное время отнимает, это ж понятно. А жаль, надо было найти время, надо было!

Хотя чего теперь жалеть об этом, когда уже случилось то, чего она втайне все время боялась! Зачем перебирать эти бусины, дела давно минувших дней. Теперь главный вопрос: как Жене из всего это выбраться? Как он Саше все объяснит? И она тоже… Как Саше будет в глаза смотреть?

Хоть бы Женя ее простил. Это она была во всем виновата, и только она.

Женя

– Саш, перестань. Ну что ты себе придумываешь? Мало ли что Людмиле Николаевне показалось? Нельзя же так, Саш.

Она сидела на самом краешке кровати, подогнув под себя ноги, и покачивала головой, и была бы похожа на маленького Будду, если бы не горестное выражение лица. Окно было открыто настежь, и в спальне ощущалась довольно зябкая вечерняя прохлада, но, казалось, Саша ничего не замечала, не чувствовала.

Женя глянул на жену и понял, что она его вовсе не слышит. Слова его летят мимо, и лицо Саши будто обращено внутрь себя, и глаза широко открыты, и бормотание это неразборчивое, пугающее… Что она тихо так проговаривает?

Подошел, сел рядом, взял в руки ее ладонь. Какая она холодная и вялая, будто неживая. Прислушался к Сашиному тихому бормотанию и снова испугался – будто сама с собой разговаривает.

– Как? Как можно было этого не увидеть? Почему ничего не замечала, как? Ведь это же очевидно! Такое редкое сочетание. Рыжие волосы и голубые глаза. Как так получилось, не понимаю? Ведь можно было сразу понять. А я… Как слепая была. Дину боготворила, а она… Ведь это жестоко, жестоко!

– Саш, перестань… Да мало ли как бывает. Я тебе все объясню! Пожалуйста, посмотри на меня, Саш! Давай поговорим, а?

Он сильно сжал ее ладонь, и Саша поморщилась и глянула на него так, будто сильно удивилась его присутствию рядом. И в следующую секунду удивление сменилось брезгливым неприятием, и глаза заволокло слезным туманом, и голос прозвучал с болезненной хрипотцой:

– Уйди, а? Я прошу тебя, Жень, уйди. Не надо мне ничего говорить. Потом поговорим, ладно? Дай мне в себя прийти. Мне же осознать все это как-то надо, решить надо, что дальше делать, как нам жить. Или не жить…

– Ну что ты говоришь, Саш, опомнись! Что ты себе надумала? Я ж тебе объясняю, Саш…

– А не надо мне ничего объяснять. Что тут можно объяснить, если все и без того очевидно? Нет, нет… Мне надо одной побыть. Исчезни куда-нибудь, а? Прошу тебя.

– Да куда я исчезну? Никуда я от тебя не исчезну.

Он слышал, какой виноватостью звучал голос, и будто этой виноватостью он сам себе подписывал обвинительное заключение. Наверное, надо было как-то смелее говорить, нахальнее! Веселее! Но не получалось у него, не получалось, хоть умри!

– Я прошу тебя, Жень, уйди. Пожалуйста. Мне надо побыть одной.

– Куда я уйду, Саш? У нас гости. Мама моя еще не уехала, и твой отец.

– Ну и что? Они завтра все равно уедут. А ты уйди. Тебе ведь можно к Юле с Родиком уехать? Они же твои друзья! Они тебя всегда пожалеют, правда? Выслушают, поймут. Как это, мол, ты облажался так, Жека, что тайны твои раскрылись?

– Саш, перестань.

– А что, не так разве?

– Но ты ведь даже слушать меня не хочешь! Давай я тебе все объясню!

– Нет. Не хочу, не хочу! Я ничего не хочу! Я ж тебе говорю – мне надо одной побыть! Осознать. Решение принять. Пока просто в голове не укладывается… Ну пожалуйста! Неужели ты сам не видишь, как мне плохо сейчас?

Он не успел ничего ответить – в комнату вбежали Темка и Семка. Как обычно, Темка гнался за Семкой в порыве мщения – опять Семка устроил ему очередную каверзу. И лицо у Семки было хитренькое и ужасно довольное, наверняка эта каверза не была безобидной. И наверняка Темкиной мстительности надолго не хватит – опять уступит братцу и быстро простит.

Он видел, как Саша смотрит на пацанов, как морщит лоб, словно изо всех сил пытается сосредоточиться. И проговорил немного льстиво, заглядывая ей в глаза:

– Вот все думаю: почему они такие разные, Саш? Близнецы же, а характеры абсолютно разные! Ты только глянь, какая у Семки рожица довольная! А у Темки серьезная.

Саша повернула к нему лицо, и он увидел, как в глазах ее мелькнуло злое раздражение. И губы сжались, будто она с трудом сдерживала в себе это самое раздражение. Будто всем своим видом давала понять – мол, не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось!