Кипарисовый яд - Туманов Дмитрий

— Вот это невероятно. Джош, откуда в тебе столько силы?

Тот снова покраснел и вернул статую на место.

Тем временем на первом этаже начинался траурный переполох. Несмотря на то, что люди в таких ситуациях ведут себя как можно скромнее и тише, ведь никто в полной мере не понимает, как надо себя вести, иногда случается и суматоха. Ида тщетно пыталась рассадить всех по скамьям в церемониальном зале.

— Простите, почему это я должен сидеть в самом дальнем углу, я его лучший друг!

— С чего эта дура заказала закрытый гроб?! А как же прощание с умершим?

— Мой бедный мальчик...

Уровень эмоционального конфликта постепенно подступал к черте, после которой контролировать ситуацию станет невозможно, и Иде пришлось прибегнуть к крайним мерам. Она выбежала из зала и, занырнув под лестницу к электрощиту, опустила рубильник. Окон не было, и резкое отключение света в и без того мрачной большой комнате сработало. Повисла гробовая тишина. Выждав нужный момент — когда люди начнут шептаться, — Ида включила свет и вернулась к гостям. Было несколько упреков и обвинений, брошенных кем-то в воздух, но большая часть собравшихся успокоилась. Ида закончила с рассадкой и пошла к Нине.

— Девочка, постой, пожалуйста. Мне твой голос кажется очень знакомым. — какая-то девушка с красными от слез глазами остановила Иду в коридоре.

— Вы Мари?

— Да.

— Мы с вами разговаривали по телефону. Я принимала вашу заявку.

Девушка смутилась. Этот ребенок?

— Но ты же совсем маленькая... — видимо, расстроенная этим фактом, девушка снова расплакалась.

— Пойдем. — Ида взяла Мари за руку и повела в комнату, ближайшую ко входу в бюро.

Комната была выполнена строго: темно-коричневые стены, потолок и паркет, простая, но качественная мебель из красного дерева и старый красный ковер прямо по центру комнаты. Девочка в невинном винном платье с волосами, заплетенными на манер венка, посадила опечаленную, грустную женщину в кресло и села напротив. Долго всматривалась своими большими янтарными глазами, а потом заговорила:

— Когда-то давным-давно, еще до твоих прапрапрадедушки и прапрапрабабушки, один человек задумался над смертью. Хорошо это или плохо? Он по природе своей был безэмоционален и потому думал беспристрастно. Понимая, что ни к чему не приходит, потому что слишком мало знает, — он позвал своего ученика.

«— Мне представляется, что смерть есть зло. — говорил ученик.

— Для кого? Для тех, кто умер, или для тех, кому предстоит умереть?

— И для тех, и для других.

— Если смерть — зло, то она — и несчастье?

— Конечно.

— Стало быть, несчастны и те, кто уже умер, и те, кому это еще предстоит?

— Думаю, что так.

— Стало быть, все люди несчастны?

— Все без исключения».

— Скажите, Мари, вы считаете, что все люди несчастны по определению?

— Нет... — женщина перестала плакать и только сидела, сосредоточившись.

— А мертвые?

— Нет. — уже увереннее постановила Мари.

— Значит, вы горюете о том, что потеряли близкого человека? Что не сможете больше взять его за руку, обнять, послушать его голос и...

— Да! Я плачу именно поэтому! — женщина повысила тон, на глаза снова навернулись слезы.

— Знаете, сколько людей ежедневно умирают и рождаются? Мир не сжимается в одну точку.

— Для меня сжался. Когда я узнала о смерти Джима, мир сжался до размеров моей квартиры... Квартиры, куда теперь никогда не сможет зайти Джим. Я осталась одна в этой квартире.

— Это одиночество — оно временное. Может, вы и не встретите никого, кто занял бы место Джима, но точно встретите кого-то, кто займет другое, может, даже более важное место. Если Джим может после смерти взглянуть, как вы тут, — не думаю, что ему будет приятно смотреть, как его близкий человек убивается в горе. Давайте я принесу вам чай, потом вы пойдете попрощаетесь с ним в последний раз и продолжите жить дальше? Ведь вы еще не умерли, для вас жизнь не остановилась. Я не буду говорить, что соболезную или понимаю, каково вам, потому что для вас это сейчас не важно.

— Ты правда считаешь, что это временное одиночество? — Мари вытерла слезы и вконец повеселела. Не в обычном значении этого слова, не так, чтобы у нее поползли вверх уголки губ, а так, что теперь слезы не собирались вытекать из глаз, а чувства перестали бить прибоем по израненному сердцу.

— Правда. — девочка встала, поправила примятый подол платья и подошла к двери.

— Если у вас вновь возникнут трудности с принятием случившегося, то, пожалуйста, заходите ко мне в гости.

Ида вышла в коридор и жестом показала стоящим под лестницей Джошу и мистеру Мину, что все готово, церемонию прощания можно начинать.

Темно-серые стены, черный потолок с деревянными балками и такой же черный пьедестал для гроба, длинные ряды скамеек, мрачные люди, сидящие на них. Гроб был простым: без резьбы, без украшений, без краски и даже без лака, крышка заколочена, внутри — ни отделки, ни подушки, прямо на крышке стояла фотография с черной ленточкой и лежал маленький, простой, но невероятно красивый венок. Венки попроще лежали внизу около пьедестала, кто-то положил пару белых роз, кто-то — любимую футболку. За гробом стоял мистер Мин и произносил прощальную речь, призывающую каждого подойти и сказать последние слова по умершему. Кто-то шептал пару слов и садился на место, кто-то не справлялся с эмоциями и уходил из зала, кто-то — так и не встал со скамьи. Но одна женщина, что горевала больше всех (так ей казалось), простояла над спрятанным от нее телом сына особенно долго. В конце концов, не выдержав напора скорби, она схватилась за крышку гроба и что есть мочи попыталась оторвать ее:

— Да как вы посмели лишить меня нормального прощания с моим мальчиком?! — на последних словах крышка подалась и с грохотом слетела на пол. Прибита она была хорошо, просто Джош ошибся с длиной гвоздей - те едва впивались в стенки...

Протяжным криком мать умершего разрезала тишину:

— У-у-у-у! Это не мой сын!

Люди повскакивали и один за другим хлынули разглядывать труп.

2

Утро было неприятным, назойливые лучи то и дело просачивались между плотными шторами прямо в лицо Гарольда. Сначала он отмахивался от них подушкой, словно от мух, потом отчаялся и решил для себя, что на сегодня выспался. Высокий мужчина поднялся с кровати, подошел к зеркалу и принялся укладывать непослушные, черные как смоль, вьющиеся волосы. Заняло это добрых полчаса. Синяки под глазами настолько выделялись на ровном вытянутом лице, что Гарольд уже было подумал надеть темные очки. «Почему не дождь?» — вопрос, звучавший в его голове каждый раз, когда солнце заставляло его проснуться раньше ужина. Внизу слышался какой-то гам, потом прозвучал щелчок под лестницей, и шум стих. «Должно быть, Ида провернула свой коронный трюк», — он невольно улыбнулся. В тот далекий вечер, когда Гарольд увидел ее, сидящую под ливнем на городском причале, совсем одну, не знающую родных и друзей, он решил, что сотрудники в бюро о ней позаботятся. Но вышло так, что это она заботится о них, забирая на себя часть хлопот и разряжая обстановку вечными шутками. Кто-то хлопнул дверью прямо под комнатой Гарольда. Он нахмурился: за долгие годы затворничества и работы с одними и теми же людьми он научился хорошо различать звуки шагов и закрывания дверей, но прямо под ним находился кабинет Нины, и так она дверью не хлопает. Никто из его людей вообще не хлопает дверью, может, только Ида, но она сейчас должна быть занята рассадкой гостей. Он отложил эту мысль на полку в самом дальнем углу сознания. Пока что. Оделся, поднял с пола отчеты от Нины — она подсовывала их под дверь, убрал их в стопку других, таких же непрочитанных отчетов и собирался было сесть за книгу, но снизу послышалось отчетливое «Это не мой сын!». Это заставило Гарольда передумать и, в кои-то веки, спуститься на первый этаж. Прямо за дверью он наткнулся на Иду: