Онесто - Видотто Франческо

Священник погладил меня по голове и снова принялся массировать колено.

– Если нужно, мы с удовольствием проводим вас до приходского дома, давайте пройдемся вместе, – предложил дедушка.

Вежливость для него была как запах леса: даже если ты его не чувствуешь, он есть всегда.

– Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Сейчас все пройдет. И потом, я должен зайти на кладбище, запереть ограду и почистить кенотаф.

Дедушка кивнул и улыбнулся.

– Ну тогда хорошего вечера. Увидимся на мессе.

Мы вышли из кинотеатра и вдохнули свежий вечерний воздух.

Всю обратную дорогу мы болтали, пока не добрались до дома.

У ворот нас ждала бабушка.

Из окна гостиной падал тусклый свет, потому что бабушка, когда оставалась одна, зажигала только маленькую лампочку, чтобы не расходовать больше необходимого: когда тебе случается пережить две войны, на своем опыте учишься, что тратить лишнее всегда неразумно.

Мы вошли в дом.

Хлопая ладошкой по выключателям, я тут же зажег все светильники, и в доме стало светло как днем.

– Молодец, внучок, – сказала бабушка, не рассердившись: когда тебе случается пережить две войны, ты радуешься, что кто-то даже не знает, что это такое – война.

– Скоро будем ужинать, – сообщила она нам, помешивая минестроне.

В ожидании я уселся за стол в гостиной.

Дедушка же открыл дверь в кабинет и тотчас скрылся, захлопнув ее за собой.

Вскочив из-за стола, я приник глазом к замочной скважине.

Эта комната на мой детский взгляд была восхитительной.

В ней хранились воспоминания всей его долгой жизни: среди них были немногие предметы, привезенные из африканского плена, его циркули времен работы в «Сименс», бережно уложенные в темно-синий бархат футляров, множество черно-белых фотографий его родителей, его жены, его самого верхом на мотоцикле Guzzi, бесконечное количество писем, написанных от руки правильным ясным почерком, старая пишущая машинка Royal и еще часы-ходики орехового дерева, которые громко отсчитывали секунды, отмечая бег времени.

Он заводил их каждое утро.

А затем, ровно в полдень, сверял их время по бою часов на церковной колокольне.

Я завороженно разглядывал все эти тщательно сохраняемые предметы и поражался, сколько всего было до меня в его жизни.

В этой комнате пахло корнями, и было так восхитительно ощущать аромат своих корней.

Дедушка сидел за столом и перед ним лежала какая-то большая книга.

На носу у него были очки для чтения в костяной оправе: их половинки держались вместе благодаря скобке, искусно закрепленной на перемычке между линзами.

Он починил их, потому что имел привычку ремонтировать все, что ломалось.

Дедушка читал внимательно, водя пальцем по каждому слову.

Вскоре он захлопнул книгу и поднялся, чтобы вернуться в гостиную.

Я отскочил от двери и поспешил сесть на свое место.

Из кухни появилась бабушка, осторожно неся в руках большую кастрюлю; водрузив ее на стол, она разлила минестроне по тарелкам.

– Ну что, вкусно? – спрашивала она после каждой отправленной мной в рот ложки.

Она вечно волновалась, что я слишком мало ем.

– Ммм! – кивал я. – Очень.

На следующее утро дедушка взял меня с собой на кладбище.

Он частенько туда ходил, потому что его старые друзья все уже были там.

Обходя могилы, он проверял, чтобы цветы были свежими, надгробные плиты – чистыми и чтобы насекомые не свили гнезд в лампадках.

Все его действия были выверенными и практичными, он привычно совершал их одно за другим, но прежде, чем уйти, он всегда подходил к могиле матери и клал руку на железную оградку, как бы ища поддержки.

Он ненадолго опирался на нее, а затем направлялся к выходу.

В этом еле уловимом, сдержанном жесте его большие пальцы пару раз легонько хлопали по железным прутьям, и даже я, всего лишь ребенок, понимал, что свою маму никто и ни в каком возрасте не готов отпустить на небо.

Однако в тот день, прежде чем уйти с погоста, он подозвал меня к себе.

Это было недалеко от сложенной из камней без раствора стены, окружающей кладбище.

Я подошел к нему.

Он смотрел на вкопанный в землю гладкий серый камень без фотографии.

Верхняя часть камня представляла собой рваную неровную кромку, как бы повторяющую очертания горы.

– Вот здесь, Франческо, видишь?

– Что здесь?

– Кенотаф, – сказал дедушка.

– Но это же могила! – воскликнул я.

– Не совсем, – гордо объяснил он.

– Разве нет?

– Нет.

– А почему?

– Потому что здесь никто не похоронен. Это просто памятник. Чтобы помнить. Это памятник жизни, а не ее завершению.

– А что здесь написано? – спросил я, показывая на выбитые на камне с трудом читавшиеся буквы.

Мои горы – это ты.

Он прочел эти слова вслух, ничего больше не прибавив.

Много лет спустя, когда от моего дедушки остались лишь воспоминания и кабинет, полный дорогих ему предметов, я решил разобрать эту комнату, битком набитую вещами, на которых лежала печать времени.

На второй полке книжного шкафа я узнал увесистый том, который он отправился читать тем вечером, едва вернувшись из кинотеатра.

Обложка его была сплошь заклеена пожелтевшим скотчем – стоило до него дотронуться, как он рассыпа́лся под пальцами, как сухое печенье, – но на ней все еще можно было прочесть заглавие.

Il Nuovissimo Melzi – Издательство Валларди

Это был словарь.

И тогда я понял.

Жизнь научила его не слишком многим словам, и «кенотаф» был не в их числе.

Два

Как-то ночью в конце октября 2018 года я резко открыл глаза, разбуженный диким воем за окном.

Разбушевавшийся ветер с силой сотрясал деревянные ставни, а лампочка, висящая на крыльце под навесом, устрашающе раскачивалась.

Лежа на кровати, я слушал ее пронзительный скрип.

Мне не хотелось двигаться, и я навострил уши, пытаясь понять, который час.

На улице творилось светопреставление.

Вода лилась, как из ведра, которое без конца опрокидывалось с неба на землю.

Дождь хлестал по крыше, лупя по черепице с такой силой, какой я в жизни еще не слышал – так, что весь дом ходил ходуном.

Я сел в кровати, пошарил по стене в поисках выключателя, щелкнул им – и никакой реакции.

Одна темнота. Электричества не было.

Выйдя в гостиную, я подошел к большому окну.

Часы-ходики громко отсчитывали секунды, одну за одной.

Я слегка потянул за шнур жалюзи – ровно настолько, чтобы провернуть полоски, – и устремил взгляд сквозь стекло, стараясь рассмотреть, что происходит снаружи.

Гора погрузилась в кромешную тьму.

Ни фонаря, ни лампочки, ни единого окна, где бы горел свет.

Совершенно ничего.

Грозный рев бури тем временем все нарастал, пока наконец не раздался страшный треск – как будто небо разорвалось – и молния ударила прямо в середину леса.

Голубая вспышка озарила ночной мрак.

И тогда я увидел ветер, который до этого момента мог только слышать.

Высокие, всегда прямые деревья согнулись на одну сторону.

Их трепало с такой силой, что они казались марионетками в руках безумца.

Дождь лил горизонтально, хлеща по стенам, изгородям, по всему вокруг.

Вдруг прозвучал оглушительный раскат грома, пробравший меня до печенок.

Я не мог оторвать глаз от окна.

Судя по доносившемуся вою, ветер усилился.

Я ждал, что ель, росшая у дома, с минуты на минуту рухнет под его порывами.

К счастью, она выдержала.

Другие деревья поблизости ломались как спички, сокрушенные яростью вихря.