Изгнанник - Гравис Женя

И не то чтобы там было нечто особо ценное, потому что Сонины деньги и драгоценности тетушка в путешествии определила на хранение к себе. У Сони в мешочке было лишь немного мелочи, блокнот, конфеты и медальон. Пусть серебряный, не очень дорогой, но внутри хранилась Митина фотокарточка. Соня в поезде украдкой доставала медальон и любовалась на снимок, зная, что вживую Митю увидит еще не скоро. И представляла, что за время отсутствия он словно будет рядом.

А теперь медальон пропал вместе с сумочкой и остальным ее содержимым. От осознания этого неудержимо хотелось разрыдаться, и Соню останавливало лишь присутствие сержанта Петреску и стылый взгляд тетушки Леокадии.

«Ты помощник полиции с опытом или нет? – возмущенно проворчал в голове вымышленный попугай – так Сонин отец когда-то назвал ее внутренний голос. – Соберись! Вот тебе и дело нашлось на отдыхе».

«А ведь он прав», – подумала Соня. Можно принять участие в расследовании кражи, раз уж других интересных дел на этом курорте не предвидится. Под этим предлогом можно и от тетушки отлучаться. Потому что за последние несколько суток, проведенных в одном купе, Соня была готова ночевать хоть в тамбуре вагона, лишь бы не слышать от Леокадии Павловны очередных язвительных комментариев.

Замечаний хватило обо всем: об обслуживании, удобстве, скорости, плавности хода их поезда, всех поездов, вместе взятых, железных дорог как таковых и вообще транспортных достижений инженерной мысли, немилосердно портящих воздух.

Весь выученный Соней в университете запас риторических приемов за эти дни был применен не раз и несколько поистрепался. Или тетушка начала о чем-то догадываться. Но Соне уже казалось, что она ведет какую-то длинную и очень утомительную партию в шахматы, а противник, как нарочно, делает один коварный ход за другим, как будто хочет взять ее не умением, а измором.

Что ж, пусть будет кража. Тем более что Соня была лично заинтересована в том, чтобы найти и вернуть пусть не сумочку со всем содержимым, а хотя бы медальон.

Так что она внутренне собралась, сделала серьезное выражение лица и внимательно посмотрела на Георге Петреску.

– Господин сержант, – сказала она. – Если я все правильно понимаю, мне необходимо написать заявление о краже, так?

– Именно так, милая барышня. Вот, пожалуйста. – Он подвинул к ней лист бумаги и чернильницу. – Изложите как можно больше деталь, какие вещи были в сумка, их ценность, все, что вы видели. Можно по-русски.

Соня придвинулась к большому столу и начала писать, краем уха подслушивая разговор между сержантом и тетушкой.

– Скажите, домна Леокадия, вы заметили на перроне кто-нибудь подозрительный?

– Если быть откровенной, я бы никого из находящихся на станции не назвала добропорядочным человеком.

– И все же. Может, кто-то настойчиво крутился прямо возле вас?

– О да, сержант. Свиньи. – Тетушка произнесла это таким тоном, как будто имела в виду совсем не животных.

– Да, да, понимаю, свиньи. Большая суматоха. А люди?

– Боюсь, на станции не нашлось ни одного мужчины, который помог бы двум женщинам справиться с этим… нашествием диких зверей. Впрочем, меня это не удивляет. Было бы, по крайней мере, нелепо ждать хороших манер от местной публики.

– Ну что вы, домна Леокадия. Люди у нас простой, но добрый. Кража – это редкость. Поверьте, тут обычно теряют не вещи, а голову – от прекрасного климата!

Соня была уверена, что шутку эту сержант Петреску если не придумал сам, то подслушал у кого-то уже давно и использовал при каждом удобном случае, рассчитывая на теплую реакцию.

Со стороны Леокадии Павловны не донеслось ни звука. И, даже не поднимая головы от письма, Соня поклялась бы, что на лице тетушки не дрогнул ни один мускул, отвечающий за подобие улыбки.

– Сержант Петреску, потеря головы допустима лишь в единственном случае: если над ней нависает гильотина. Я бы вам настоятельно рекомендовала беречь этот орган, хотя в вашем случае он, видимо, не входит в список особо ценных.

Соня понадеялась, что сержант знает русский недостаточно хорошо, чтобы в полной мере прочувствовать весь тетушкин сарказм. Так и оказалось.

– Что вы, домна Леокадия, у нас опасный преступник обычно ждет веревка, никаких гильотин. В старину еще, бывало, на кол сажали. А за мелкая кража – только штраф и уплата вред.

– И возвращение имущества, разумеется.

– Конечно, конечно. Поверьте, это имущество барышня некуда деться из Соваты. Если оно где-то всплывет, мы тут же воришку цап-царап! О, вы уже закончили писать?

– Да, посмотрите, пожалуйста, все ли я правильно изложила.

Сержант подтянул к себе исписанный лист и пробежал глазами по строкам.

– Очень хорошо, барышня Софья. Очень подробно все изложен. О, вы отметили, что в сумке был серебряный медальон. Это прекрасно. То есть это ценный вещь, воришка обязательно попытается сдать его в ломбард. А тут я слежу. Понимаете?

– Если бы вы следили за происходящим более внимательно, мы бы сейчас не сидели тут, теряя время, – вставила тетушка.

– Ваша правда, зачем его терять. Заявление я принял, ваша с барышней забота теперь – отдыхать, поправлять здоровье и ждать хороший новость от сержант Петреску. Вы остановились в «Горное солнце», я полагаю?

– Разумеется. Надеюсь, наш экипаж нас дождался, а не исчез так же бесследно, как сумочка моей племянницы.

– Не волнуйтесь, домна Леокадия, я лично вас провожу до лучший экипаж и прослежу, чтобы ничего не случилось. Пойдемте, прошу вас.

Уже на улице Софья тихо спросила у него:

– Скажите, господин сержант, а сколько в Совате ломбардов?

– Два, милая домнишоара, всего два. Но вам совершенно не нужно о них беспокоиться. Это теперь моя забота.

Соня вежливо поблагодарила сержанта, но, садясь в экипаж, подумала, что доверить этому человеку расследование – все равно что поручить свинье охранять буфет.

Кажется, распутывать кражу так или иначе придется – самой или с помощью местной жандармерии.

Глава 2,

в которой возникает парадокс поплавка

Всю дорогу до курорта тетушка хранила молчание, и Соня была даже благодарна ей за это. Видимо, последний запас красноречия Леокадия Павловна исчерпала в беседе с сержантом Петреску.

Соня же ехала в тишине, не пытаясь рассматривать пейзаж за пыльными прозрачными шторками. «Лучший экипаж», предоставленный жандармом, оказался душным и тряским ландо (кучер называл его «кале́ш»), которое немилосердно скрипело и подпрыгивало на ухабах. Тетушка превозмогала дорожные неудобства со свойственным ей стоицизмом, но губы нет-нет да и сжимались в тонкую полосу, когда эта колымага делала очередной нырок, проваливаясь в яму.

Хорошо, что дорога оказалась короткой, и, выбравшись, наконец, из тесной «коробки», Соня не без удовольствия вдохнула свежий воздух. Здесь было прохладнее, чем на раскаленном вокзале. Пахло солью, свежестью, йодом, хвоей…

Ландо привезло их к главному входу санатория «Горное солнце», и Соня, взглянув на здание, была покорена с первого взгляда. В Румынии она еще никогда не была и теперь с любопытством рассматривала местную архитектуру. В Тыргу-Муреше им пришлось спешно пересаживаться на поезд узкоколейки, и рассмотреть вокзал Соня не успела, на станции Соваты недолгое изучение архитектуры закончилось кражей. Но теперь можно было никуда не торопиться и ничего не опасаться, и она с удивлением разглядывала диковинное здание, не понимая, к какому стилю его отнести.

Вот Санкт-Петербург, к примеру, очень узнаваем: величественный, впечатляющий, с широкими проспектами и монументальными дворцами. Рим такой же, а еще, гуляя по нему, понимаешь, на каком фундаменте вырос город Петра. Константинополь неповторим своим восточным колоритом, а Берлин – строгостью линий и форм.

Но какие традиции зодчества повлияли на это строение, Соня решить не могла. Трехэтажное здание санатория было построено из серого камня, стены выше первого этажа были оштукатурены. Венчала постройку высокая черепичная крыша с большими навесами. Второй и третий этаж опоясывала галерея деревянных резных балконов в итальянском стиле. По бокам возвышались игривые башенки, а на верхнем этаже виден был ряд «трефовых» арок. Окна – высокие и чистые – были забраны в рамы темного дерева, что хорошо контрастировало с белыми стенами.