Психопатка - Фейто Вирджиния

Она растерта в краске.

Расклеена по стенам с обоями.

Повсюду смерть.

Часть первая

За три месяца до Рождества

Глава первая,

в которой я приезжаю в Энсор-хаус

Энсор-хаус возвышается посреди вересковой пустоши. Насупив брови и выпятив двойной подбородок, он напоминает банкира, который сцепил пальцы в замок и вот-вот сообщит скорбные известия.

Я смотрю в его разделенные переплетами глаза-окна из открытого фаэтона [1], катящегося по пустоши навстречу моей судьбе. Грудь в корсете трясется на ухабах.

– Вон там, значится, Энсор-хаус, вон там, – говорит возница, мотая головой в сторону дома.

Это слуга мистера Паундса, его отправили на станцию Грим-Уолдс, чтобы доставить в усадьбу новую гувернантку.

Мой взгляд падает на бархатистый круп лошади, затем переходит на возницу: его щеки изрыты оспой, огромный отвислый нос выпирает, словно зоб. Мы только познакомились, но я уже чую за его пустыми глазами восхитительно тугодумный разум. В полуоткрытом рту торчит единственный зуб.

– Хорошо знаете хозяев? – решаюсь спросить я.

– М-м-м.

Не совсем понимая, что это значит, я продолжаю:

– И какие они?

Он отвечает просто:

– Видали и похуже.

Многообещающее начало. Пока я разглядываю унылый пейзаж, лицевые мышцы под кожей напряженно подергиваются. День клонится к закату, облака мерцают, будто внутри них горят свечи. Пошел колкий снег с дождем – словно крошечные ручки с крошечными ножами полосуют пальцы и скулы. Фаэтон тащится по ухабам, из-за несоразмерно огромных колес он так резко кренится на правый борт, что я наваливаюсь на возницу. Одна его покрытая цыпками рука похлопывает меня по бедру, пока вторая сжимает потрескавшиеся кожаные вожжи.

Подозреваю, новые хозяева считают, что отправить большой закрытый экипаж – это непозволительная роскошь, слишком щедрый жест для первого дня службы. Они явно не хотят, чтобы я возомнила о себе невесть что.

Я бросаю взгляд на свои колени. Рука возницы все еще лежит на них. Оборачиваюсь к сундуку, дребезжащему на багажной полке: мои позолоченные инициалы уже слегка стерлись с потертого кожаного бока.

Лошадь останавливается у ворот и опускает голову – это вполне можно расценить как знак капитуляции. Дряхлый возница спрыгивает с неожиданной ловкостью, откидывает засов и со скрежетом тащит железные створки по гравию. Мы проезжаем мимо двух осыпающихся каменных столбов и дальше по подъездной аллее.

Не говоря ни слова, слуга останавливает экипаж неподалеку от дома. Понимая, что пора выходить, я соскальзываю на землю, и платье задирается на бедрах. Ботинки шлепают по грязи с таким чавканьем, будто кто-то сжал в кулаке кишки.

Передо мной склоняется скрюченное дерево, кончики его листьев пылают ярко-красным. Кляксы плюща обрамляют окно на втором этаже, откуда на меня смотрит женщина с суровым лицом.

Парадный вход манит к себе через поляну подснежников. Цветы напоминают стайку женщин, которые в знак почтения смиренно опустили головы под капорами. Я подхожу к утыканным гвоздями деревянным дверям, и моя юбка с энтузиазмом косы сметает цветы.

Стоит ранняя осень, уже подступают холода, и через три месяца все в этом доме будут мертвы.

В холле меня встречает экономка миссис Эйбл, нервно постукивая ногой по каменной плите. Миссис Эйбл, разумеется, не замужем: обращение «миссис» – лишь дань ее должности. Левый глаз у нее косит, и мне нестерпимо хочется найти компас, чтобы вычислить, на какую часть света он указывает чаще всего.

Она откашливается.

– Полагаю, вы добрались без происшествий. Похолодало, но будет еще холоднее, – произносит она.

Говорит женщина мучительно тихо и монотонно. Я наклоняюсь вперед, чтобы разобрать слова: она бормочет их так, словно те намертво привязаны к губам.

– Я хорошо переношу холод, – говорю я.

Один ее глаз останавливается на моем платье. Наверное, оно и впрямь выглядит удручающе, раз губы экономки превращаются в тонкую нитку.

– Я провожу вас в комнату, – бросает она, и мы вместе ныряем в недра дома.

Здесь в избытке темного дуба, толстых турецких ковров и непроглядно-черных теней. Пока мы поднимаемся по парадной лестнице и сворачиваем в длинный коридор с вереницей закрытых спален, я едва различаю собственную руку на перилах.

– Когда-то Энсор-хаус был средневековым поместьем, – с гордостью бубнит миссис Эйбл. – Его веками достраивали, чтобы вместить каждое следующее поколение.

Она держится вполоборота, точно боится полностью повернуться ко мне спиной. Набухшая вена обвивает ее шею и прячется за воротником.

– Я велела приготовить для вас небольшую комнату в задней части дома, – сообщает экономка. – Полагаю, вы не одобрили бы излишней роскоши просторных парадных покоев.

– Ну разумеется, – спешу согласиться я.

Наслаждение роскошью и потворство собственным слабостям указывают на моральное разложение, совершенно недопустимое для гувернантки.

Мы минуем упомянутые парадные покои и резко сворачиваем из главного коридора в тесный проход с каменным полом. Там миссис Эйбл открывает одинокую низкую дверь и жестом приглашает меня войти. Подол моего платья задевает ее вялую руку, которую миссис Эйбл мгновенно отдергивает. Сдается мне, экономка из тех женщин, что никогда не держали в руках мужского члена.

– Вскоре вас будут ждать внизу, в столовой. Познакомитесь со своими, да и моими нанимателями, – говорит она с порога.

Я мельком вспоминаю прежних хозяев. Их угрюмые взгляды. Чистые ногти. Их тайны, завернутые в шелковые носовые платки, припрятанные под сюртуками с бархатными воротниками или за шторами цвета тирского пурпура.

– Мистер Паундс, – говорю я, снимая клетчатый плащ. – Он… обходителен?

– Он хороший хозяин, – отвечает миссис Эйбл.

Может, мне только показалось, что в ее речи промелькнула крошечная запинка, а во взгляде, почти незаметно ускользающем от моего, отразилась легкая нерешительность?

Она удаляется, еще раз настоятельно попросив меня поскорее спуститься к обеду. Я запираю дверь и оборачиваюсь, чтобы осмотреть спальню. В ней полно все того же темного дуба и тяжелых портьер. В целом, похоже, спалить ее дотла будет куда сложнее, чем мое предыдущее жилище.

Я подхожу к окну и оглядываю сад на северо-востоке, освещенный лишь жалкими остатками заката. Несомненно, самый уродливый из садов Энсор-хауса, но куда более приятный, чем вид из моей детской спальни, выходившей на церковный двор. Бурый, гнилой и кривой, словно стариковские зубы.

Почувствовав на себе чужой взгляд, я оборачиваюсь с уже заготовленной улыбкой. И сталкиваюсь с собственным отражением в овальном зеркале над умывальником. Застывшая улыбка сияет мне в ответ, но я вижу, что она неискренняя. Глаза – как две дыры от пуль.

Я наклоняюсь и приподнимаю крышку ночного горшка, ожидая найти там извергнутое предшественницей, однако он сверкает чистотой.

Мой сундук еще не подняли. Я слюнявлю ладонь, приглаживаю растрепанные ветром волосы и стираю со щеки пятно. Максимум усилий, которые я готова сейчас потратить на свою внешность.

Я готова к встрече с хозяевами.

Глава вторая,

в которой я знакомлюсь с хозяевами и не прихожу в восторг

Столовая может похвастать затейливым кессонным потолком [2] из ореха, а над буфетом висит массивное полотно Рембрандта с изображением мясистой туши – «Освежеванный бык», вероятнее всего, копия, работа кого-то из его учеников.