Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

Артём положил трубку, положил её аккуратно на пассажирское сиденье. Потом завёл мотор, резко, почти яростно, и выехал в вечерний поток машин. В зеркале заднего вида отражался пассаж «Аркадия», его неоновые вывески, медленно удаляющийся, уменьшающийся, как последнее спокойное воспоминание перед бурей, перед тем, как жизнь разделится на «до» и «после».

А в пустом боксе 12Б, в пыли на полу, в зелёноватом свете одинокого фонаря, лежал тот самый обрывок со словами Ницше. И слова «победить ещё и его тень» теперь казались не цитатой из старой книги, не философским тезисом, а холодным, точным, выверенным приговором. Приговором городу, который даже не знал, что уже приговорён, что тень уже накрыла его, и часы тикают, отсчитывая последние секунды старого, хрупкого, такого знакомого и такого абсурдного мира.

ГЛАВА 9: СТАРЫЙ СТОРОЖ

Площадь Последнего Звона в будний вечер была пустынна и безмолвна — неестественно, пугающе пустынна. Гигантская новогодняя ёлка, днём ослеплявшая мишурой и гирляндами, теперь стояла как призрак — тёмный, заснеженный скелет, лишь кое-где подсвеченный тусклыми, мигающими с перебоем лампочками, которые экономили электроэнергию, а может, просто не хотели гореть. Ярмарочные ларьки были заперты на амбарные замки и затянуты брезентом. Каток пустовал, и лёд на нём покрылся мутной снежной шугой. Только резкий, колючий ветер гонял по брусчатке обрывки бумаги, пустые стаканчики и снежную пыль, которая звенела, ударяясь о камень, как мелкие осколки стекла. Воздух был настолько холодным, что казалось, он не просто обжигал лёгкие, а выскабливал их изнутри, оставляя после каждого вдоха ощущение стерильной, ледяной пустоты.

Колодец в центре площади казался в этот вечер особенно древним, мрачным и... живым. Не в смысле доброй, уютной жизни, а в смысле некоего спящего, но чуткого организма. Каменная кладка, тёмная от времени, влаги и тысяч прикосновений, впитывала скудный свет фонарей, почти не отражая его, будто поглощая. Подойдя ближе, Вера почувствовала, как от камня веет особым холодом — не зимним, свежим, а глубинным, подземным, с легким запахом сырой глины и старого металла. Вода в нём, если она там вообще была, не видна — только чёрное, бездонное отверстие, уходящее в землю, в котором ветер гудел низко и протяжно, словно в затылке гигантской бутылки. Этот звук был не просто шумом — в нём была какая-то тональность, нестройный, вечно меняющийся гул, похожий на отдалённый ропот толпы.

Артём и Вера подошли к нему, и оба невольно замедлили шаг, будто переступая невидимую черту. После всего, что они узнали в пустом боксе «Аркадии», — о чеке с химреактивами, о схеме, о дате на таймере — Колодец перестал быть просто городской достопримечательностью, местом силы или даже рабочим инструментом. Он превратился в эпицентр грядущего взрыва, в мишень, в бомбу замедленного действия. Или, что было страшнее, — в последний оплот, в плотину, которая вот-вот не выдержит напора. Теперь каждый его камень смотрелся как деталь некоего гигантского, архаичного механизма, смысл которого они только начинали смутно понимать.

Именно здесь, у этого молчаливого камня, как настойчиво советовала Любовь Петровна по секретной линии ИИЖ, иногда можно было застать Деда Михаила — неофициального хранителя, сторожа, человека, который, по её словам, «помнит Колодец ещё до того, как его обнесли решёткой и начали продавать на нём сувениры». «Он знает не то, что в архивах, — таинственно добавила она, — а то, что в самих камнях. Если хотите понять, что на самом деле задумал Левин, идите к нему. Но приготовьтесь слушать. Он говорит не спеша и не по делу. А по сути».

Он сидел на своей обычной скамейке, встроенной в низкую каменную ограду вокруг площади. Скамейка была старая, деревянные доски потрескались от мороза, железные подлокотники покрылись рыжей ржавчиной. Несмотря на пронизывающий холод, на нём не было ничего, кроме потрёпанной ватной телогрейки защитного цвета и шапки-ушанки с потёртым, слипшимся мехом. На ногах — грубые валенки. В руках он держал нечто, похожее на длинную, сухую ветку, и что-то негромко, нараспев напевал себе под нос, глядя на Колодец. Мелодия была неуловима, похожа на старую солдатскую или бурлацкую песню, растянутую временем до монотонного гула.

Услышав шаги, скрипящие по снегу, он медленно, с некоторым усилием повернул голову. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, как руслами высохших рек, не выразило ни удивления, ни интереса — лишь спокойное, усталое принятие. Глаза, маленькие и очень тёмные, будто вобравшие в себя всю долгую ночь и все тихие рассветы, спокойно изучали их, скользя с лица на лицо, будто читая невидимые надписи.

— Ищете кого? — спросил он хриплым, но удивительно чётким, будто отшлифованным гравием голосом. В нём не было старческой дрожи, только глубина и некоторая обветшалость, как у хорошего инструмента, которым долго, но бережно пользовались.

— Вас, — прямо сказала Вера, её голос прозвучал громче, чем она планировала, в этой давящей тишине. — Дед Михаил?

Старик кивнул, делая едва уловимое движение веткой, словно отгоняя какую-то невидимую мошку, или указывая ею на что-то. Его пальцы, узловатые и кривые, крепко держали сучок.

— Так и есть. А вы — те самые, что Левина ищут. Чай, из Института? — Он медленно кивнул на Артёма, и в этом движении была не вопросительная интонация, а констатация. — И пишущая братия, — взгляд, тёмный и пронзительный, перешёл на Веру, задержался на её блокноте, торчащем из кармана куртки. — Чувствую, пахнет чернилами да беспокойством. И чем-то ещё... острым. Как будто гвоздь проглотил и не может выплюнуть.

Артём машинально потянулся к внутреннему карману за удостоверением, отработанный жест, но Дед Михаил махнул рукой, и движение это было таким властным, что Артём остановился.

— Не надо бумажек. И так видно. По глазам. У вас, милок, — он ткнул веткой в сторону Артёма, — глаза застеклённые, как у того, кто долго в микроскоп смотрит. Видит много мелкого, а большого — нет. А у тебя, девонька, — ветка качнулась к Вере, — глаза колючие. Как у ёжика. Всё внутрь собираешь, всё копишь, а потом — раз! — и выставишь иголки. Садитесь, коли пришли. Холодно стоять-то. Да и ветер тут сегодня злющий, с севера. Неспроста.

Они нерешительно присели на скамейку по обе стороны от него. Дерево было ледяным, холод проникал сквозь джинсы и брюки мгновенно. Близость старика, однако, была странно успокаивающей, осязаемой. От него не пахло ни безумием, ни магией в её бутафорском, ярмарочном варианте. Пахло дымом — не сигаретным, а печным, древесным; снегом, который уже оттаял и снова замёрз на ткани; старой кожей и какой-то простой, земной твердостью, как от камня, прогретого за день на солнце.

— Мы хотели спросить о Колодце, — начал Артём, стараясь говорить так же размеренно. — И о человеке, который... использует его не так. Вредит.

— Левин, — снова произнёс Дед Михаил, как будто пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке. — Знаю. Видел его тут не раз. Ходит вокруг, как волк вокруг капкана. Не торопится. Смотрит. Вычисляет. Не в деньгах дело, не во власти даже. Дух у него... колкий. Обиженный. Как щепка в пальце — мелкая, а ноет постоянно. — Он помолчал, продолжая смотреть на каменный круг, и его взгляд стал каким-то отстранённым, будто он видел не только то, что перед ним, но и что-то наложенное поверх, тень от прошлого. — Но вы не о нём пришли, в общем-то. Вы о Нём пришли. — Он кивнул в сторону Колодца, и в этом кивке было нечто большее, чем указание на объект.

— Мы знаем, что Левин готовит что-то ужасное, — вступила Вера, её нетерпение прорвалось сквозь слой осторожности. — Устройство. Машину. Которая может... взорвать всё это. Превратить желания людей в кошмар наяву. Мы нашли чертежи, компоненты...

Дед Михаил тихо засмеялся, и звук этот был похож на скрип старого дерева на ветру, на трение ветвей друг о друга.

— Взорвать? Нет, деточка, не взорвать. Слово-то какое громкое, военное. Он хочет его... растопить.