Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Звезды оставались неизменными свидетелями человеческой глупости — они видели начало сотен Игр, видели тысячи смертей, и будут видеть их еще тысячи лет после того, как мои кости истлеют в земле. Где-то там, за этими холодными огоньками, наверняка существовали иные миры — миры, где люди не убивали друг друга ради рун, где дети не становились убийцами, где любовь не была роскошью, которую приходится красть у судьбы. Но эти реальности были столь призрачны и далеки от меня, как звезды.

С захвата двенадцатой крепости прошла неделя, наполненная удушающей рутиной и беспросветной безысходностью. По крайней мере, для меня. Дни сливались в монотонную череду одинаковых действий: проверка Рунного камня на рассвете, активация защитного купола на закате, и бесконечные часы в сырой каменной каморке, где я медленно сходил с ума от однообразия и тишины, нарушаемой только размеренной пульсацией артефакта.

Иногда я даже жалел, что сознательно отказался от бремени власти, предпочтя роль наблюдателя. Хранитель Рунного камня — это звучало внушительно, даже величественно. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Я был привязан к проклятому камню невидимой цепью, которая не позволяла мне отлучиться дальше, чем на несколько сотен метров. Стоило выйти за эти пределы, и связь с камнем начинала слабеть, а защитный купол — терять стабильность. Я был узником своей же силы, заточенным в каменном мешке глубоко под землей.

Но эти мысли всегда отступали при виде Тульского. Достаточно было взглянуть на нашего командира, чтобы понять — власть пожирала его изнутри, медленно, но верно превращая из человека в призрак.

Ярослав стал похож на тень себя-прошлого. Кожа приобрела восковой оттенок, натянувшись на скулах так туго, что казалось — еще немного, и она лопнет, обнажив кости. Когда он поворачивал голову, я видел, как под ней напрягаются желваки, как пульсирует жилка на виске. Глаза провалились так глубоко, что в мерцающем свете факелов глазницы казались пустыми дырами, ведущими в бездну его страданий. Он похудел еще больше — одежда висела на нем как на вешалке, а руки стали похожи на узловатые ветки мертвого дерева, обтянутые пергаментом. Когда он писал, перо дрожало в его пальцах, оставляя кривые, почти нечитаемые буквы.

Шесть рун на запястье то ли спасали его от смерти, то ли выпивали последние силы — с диагнозом я так и не определился. Интересно, как бы чувствовал себя я, не обладай ими? Наверное, давно утонул бы в собственном отчаянии под грузом чувства вины. Или, может быть, руны были не спасением, а проклятием — они не давали сломаться до конца, заставляли продолжать, когда любой нормальный человек бросился бы вниз с крепостной башни.

Если бы не полные страсти ночи с Ладой, я вообще сошел бы с ума. Она спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали, и мы растворялись друг в друге до рассвета. Это был наш способ убежать от действительности — в объятиях, поцелуях, в том первобытном танце тел, который на время стирал из памяти кровь, смерть и тяготы нашей жизни.

В эти часы, когда ее тело прижималось к моему, когда я слышал ее частое дыхание и чувствовал биение ее сердца, весь мир сжимался до размеров узкой лежанки. Не существовало ни Игр, ни Крепостей, ни Рун — только мы двое, две израненные души, цепляющиеся друг за друга как за последнюю надежду. Мы оба понимали, что живем на краю пропасти, что каждая ночь может стать последней.

Мы не говорили о будущем — какой в этом смысл, когда его может не быть? Мы просто хватались друг за друга как утопающие за соломинку, находя в близости временное забвение. После она засыпала у меня на груди, утомленная целительством и любовью, а я лежал без сна, глядя в темноту и слушая ее ровное дыхание.

О том, что в это время чувствуют Свят и Юрий через нашу кровную связь, я предпочитал не думать. Точнее, что делают, а не что чувствуют — эмоциональный фон я блокировал настолько успешно, насколько позволяли мои способности. Но иногда, в моменты особой страсти, барьеры рушились, и я ощущал отголоски их недвусмысленных реакций.

Свят реагировал с завистью, смешанной с грустью — после смерти Ирины он так и не позволил себе привязаться к кому-то еще. Через связь я чувствовал его одиночество острой, пульсирующей болью, похожей на незаживающую рану. Иногда мне казалось, что ему это даже нравится — возможность хоть как-то прикоснуться к чужому счастью, пусть и опосредованно. Он жил моими эмоциями, потому что своих старался подавлять.

Но поведение Юрия оставалось для меня загадкой. Ему было достаточно поманить пальцем любую девчонку в Крепости — его аристократическая внешность, холодная уверенность и четыре руны на запястье делали его желанным партнером. Но он упорно держался в стороне от всех, словно хранил верность кому-то, кого здесь не было. Когда я спрашивал об этом, он лишь усмехался и говорил, что все расскажет в свое время. Тайна Ростовского была одной из немногих вещей, которые еще занимали мой разум в эти серые дни.

Я отбросил пустые мысли и вернулся к реальности. После моих, как выразился Тульский, «героических подвигов» в двенадцатой Крепости, он сменил гнев на милость и снова начал приглашать меня на собрания командиров. Я с удовольствием не ходил бы на них — каждое следующее было мучительно похоже на предыдущее, но они привносили хотя бы какое-то разнообразие в скучное, лишенное ярких событий существование.

По мелочи, конечно, происходило много разного, иногда даже забавного. На прошлой неделе два парня подрались из-за девушки — это было банально до зубовного скрежета, но хотя бы отвлекло от рутины. Один сломал другому нос, второй выбил первому зуб. Драку остановили только когда оба истекали кровью и едва держались на ногах. Девушка же, из-за которой случился весь сыр-бор, коротала ночь с другим, более симпатичным кандидатом.

Позавчера какой-то идиот решил заняться рукоблудием на башне прямо под колоколом, не учтя, что он усиливает звуки и транслирует их на всю Крепость. Стоны парня разносились над всей Крепостью, и теперь его заслуженно дразнили «Звонарем».

Вчера двое особо ретивых бойцов самозабвенно тренировались на мечах без присмотра, и один лишился двух пальцев. Я до сих пор слышал его крики, когда Лада пыталась их прирастить. Целительских сил у нее оставалось все меньше, но она никогда не отказывала в лечении.

Одним словом, в Крепости царила скука, разбавленная редкими вспышками идиотизма. Месть, моя путеводная звезда, все еще призывно горела на недостижимом горизонте, манила и звала, но я окончательно понял, что смертельно устал от Игр Ариев. Устал от крови, от постоянного страха, от необходимости спать с мечом под рукой. Устал просыпаться каждое утро с мыслью о том, станет ли новый день последним. Устал от того, что каждый кадет к вечеру может оказаться трупом.

Я безумно хотел вырваться из этой мрачной средневековой действительности и вернуться к обычной жизни. Даже несмотря на то, что меня ждал чужой дом — Псковский Кремль, где каждый камень будет напоминать о том, что я пленник и жив лишь благодаря прихоти убийцы моей семьи. Где придется каждый день притворяться, носить чужую маску, жить чужой жизнью до тех пор, пока я свершу обет мести. Но даже эта перспектива казалась привлекательнее заточения на Полигоне и совещаний у Тульского.

Командиры и Тульский сидели за массивным дубовым столом в привычном порядке. Все было как обычно: потертая карта с многочисленными пометками на столе, где кружки и крестики обозначали встречи с чужими разведчиками, места охоты, маршруты патрулей; глиняные кружки с теплой водой, которая на вкус напоминала болотную жижу; и вездесущий запах горящих факелов, смешанный с ароматом немытых тел. Несмотря на прохладу октябрьской ночи, в комнате было душно от скопления людей. Воздух стоял тяжелый, спертый, пропитанный запахом пота, горящего жира и чего-то кислого.

Тульский оказался хорошим администратором, даже талантливым. Он методично распределял обязанности, отдавал приказы, контролировал их исполнение, лично проверял распределение припасов и поддерживал дисциплину железной рукой. Любой конфликт пресекался на корню. Любая попытка неповиновения каралась мгновенно и жестоко. При этом за прошедшую неделю он ни разу не повысил голос, не вспылил, не показал слабости.