Биатлон. Мои крылья под прицелом (СИ) - Разумовская Анастасия

Почему-то верилось, что если он увидит это, то не будет больше смотреть вот так на мою подругу. Хотелось увидеть в его глазах страх, услышать: «Иляна, нет!». А потом: «Сумасшедшая!». И чтобы он побежал ко мне, вниз, забыв, что можно просто подождать наверху, чтобы обнял и отругал за глупую неосторожность.

Потому что это была глупая неосторожность.

Неосторожность, стоившая мне так дорого. Глупость, потому что это отчаянное скольжение вниз, этот прыжок ничего уже не могли изменить между мной и Пашей.

А в тот вечер, когда летнее солнце садилось в Залив, и Катя вся растворялась в фантастических звуках ханга, похожего на тарелку инопланетян, я была счастлива, я всё говорила и говорила подруге о том, какой удивительный, замечательный, необыкновенный человек Паша…

— Любовь не обязана быть взаимной, — прошептала я, сморгнув слёзы, и снова погладила холодную чешую, — понимаешь?

Пушистик громко выдохнул, и запахло гарью.

А волны всё шумели и шумели, и ветер играл кронами деревьев. И всё было хорошо, всё было правильно. И то, что Паша полюбил Катю. Ведь и я любила Катю тоже. Как друга, как человека. Разве странно, что один мой любимый человек полюбил другого моего любимого человека? И даже то, что я упала и сломала позвоночник, тоже было правильно, как-то очень хорошо. Раньше я так редко видела семью! Всё бегом, между тренировками. Всё торопилась куда-то, боролась за что-то, а главное было рядом. Моя семья: ээжа, папа, мама, братишка Арсланг и Зурган, сестрички Альма и Эльзята. Я почти не замечала, как они растут. Меня не было рядом, когда Зурган пошёл, или когда Альма впервые поехала на велосипеде сама, без папиных рук.

«Смирись, — шептал ветер, — прими свою жизнь и будь за неё благодарна».

Я опустилась прямо на камень, по-турецки подвернув ноги. Бабушка всегда говорила: по-калмыцки. Сердилась, когда не так. Я вдруг вспомнила её, худенькую, сухонькую, с ясным личиком, покрытым морщинами, с узкими, почти скрытыми нависающими верхними веками глазам. И яркий алый терлег — платье, расшитое растительным орнаментом, а поверх — коричневый цегдек без рукавов, с начищенными металлическими пуговицами. Так она одевалась на праздники и когда мы приезжали на каникулы. Это было сказочно красиво.

И мне вдруг как-то отчётливо подумалось, что ошибкой было уезжать из Элисты, с родной земли на перспективный, но холодный север. Там, в калмыцких степях, вся семья была вместе. Все мои дяди и тёти, все мои двоюродные, троюродные, четвеюродные братья и сёстры. Ковыли степные! Да я знала и семиюродных!

Мы все были одной большой семьёй, и в горе и в радости. И когда наша маленькая семья приезжала домой, собирались все. Вот просто все. И каждый обнимал, и каждый звал по имени, и я знала, что в том мире, засушливом, жарком, бескрайнем, мне всегда есть на кого опереться. И всегда есть кому защитить меня и прийти на помощь.

И сердце вдруг охватила тоска. Глубокая тоска по родному племени.

Кто-то потряс меня за плечо. Кто-то шепнул мне на ухо:

— Эй, тхарг. Не спи! Идём.

Я открыла глаза, заморгала, прогоняя слёзы и туман, и увидела розоволосую девушку, в которой не сразу узнала ревнивую Росинду. Пушистик спал, устроив тяжёлую голову на моих коленях.

Что это вообще было?

Глава 25 Тюлень

Рос наклонилась, подхватила меня за локоть и потащила вверх. Я аккуратно сняла тяжёлую морду с колен и встала.

— Ты…

Она закрыла ладонью мой рот, а потом… запела.

Но это не была песня. В ней не было слов. Наверное, правильнее было бы сказать «заиграла», потому что её пение было сродни игре на музыкальном инструменте. Плеск волн, шелест гальки, шорох крон, и — клянусь! — гул ханга тоже был. Нечто, ни на что не похожее. Впрочем, арии китов ведь тоже называют пением?

Росинда двинулась в сторону, увлекая меня за собой. И я заметила тонкую золотую ниточку, чуть поблёскивающую в воздухе на уровне груди. Девушка, придерживая её, сматывая на палец, и двигалась словно по нити Ариадны. Меня снова охватило какое-то умиротворение, отрешённость и приятие всего мира и себя. Даже когда позади раздался грохот, шебуршание и топот, я не вздрогнула, лишь обернулась и без особого волнения обнаружила, что Пушистик идёт за нами.

Всё было прекрасно. Мы шли в ловушку, которую явно нашёл Аратэ, и Росинда вела нас волшебным пением прямо туда, где убьют Пушистика.

Мне было грустно от мысли, что его убьют. Как ни странно, я успела привязаться к странному дракону. Конечно, он был ужасен и спалил своего прошлого наездника, но всё был единственным существом в академии, кто отнёсся ко мне с симпатией. И всё же смерть Пушистика тоже была хороша. В конце концов, мы ведь все умрём, и это прекрасно…

Мы шли по тёмным коридорам, спотыкались, держались за холодную шероховатую стену, и меня переполняла любовь ко всему миру и какое-то тихое, умиротворённое счастье. Мы умрём, а сквозь наши разлагающиеся тела прорастут цветы. И на них сядут пчёлы и будут делать мёд…

Как это хорошо!

Аратэ ждал нас на выходе из коридора. За его спиной перемигивались звёзды, чёрная фигура слилась бы с ночью, если бы не волосы, которые мерцали золотистым пламенем. К этому времени мои глаза привыкли к темноте, и я смогла видеть чёрное на чёрном.

Росинда потянула меня влево, а золотистое свечение нити словно налилось и стало похоже на луч солнца. И тут я увидела Эрсия и Валери. И яму. Яма темнела в полу, а принц и его невеста стояли по обе стороны от неё на узких карнизах. В руках ребят не было оружия, и меня это удивило.

— Не снимай, — шепнула Рос и надела на меня наушники.

Странная песня тотчас смолкла. Я удивлённо глянула на девушку и увидела позади неё, чуть левее, Харлака. В его руках осколком льда поблёскивал обнажённый меч. И я сразу поняла: дракона сейчас убьют. И в этот же миг Пушистик упал, а сверху на него с потолка рухнула золотая сияющая сетка.

— Нет! — закричала я, рванула с себя наушники и кинулась к нему, но Харлак схватил и крепко прижал к груди, а дальнейшие крики потонули в истошном драконьем рёве.

Пушистик рванул вверх, забился, не в силах раскрыть крылья. Я увидела, как Эрсий поднял руки, точно слепой, слепой, перебирающий нити на ткацком станке. Как ни странно, Харлак с мечом не торопился нападать на дракона. Валери тоже оставалась неподвижной, только чуть покачивалась и… пела.

Это была странная песня, хоть и со словами, незнакомыми мне, непонятными, свистяще-щёлкающими, но всё же словами. Голос златовласки то опускался куда-то ниже моего слухового диапазона, то взвивался так высоко, что пронзал виски. Он заглушал даже безумный рёв пленённого дракона.

Мне поплохело. Ноги подкосились, свет в глазах стал гаснуть…

Росинда резко зашипела и вернула наушники на мои уши. Блаженная тишина пришла на смену ужасному пению Валери. Но было поздно: голос красавицы словно выпил мои силы, ноги и руки стали ватными, мир закружился. И всё же я смогла понять: она убивает пением. Аратэ говорил, что их магии недостаточно для того, чтобы убить меня, а, значит, вряд ли её хватит, чтобы вычерпать жизненные силы дракона досуха. Вероятно, Валери сможет лишь ослабить его, а потом…

Ну конечно: потом его добьёт уже Харлак. Вот для чего нужен парень с мечом. И вот почему он не торопится пронзить Пушистика. Ждёт, когда ящер станет безопасен. Что делает Эрсий, я не знала, но догадывалась: вряд ли он просто наблюдает, как другие убивают моего дракона.

Моего. Дракона.

Я заставила себя расслабиться, повисла на руках Харлака так, что ему стало сложно удерживать меня. Колени подогнулись и, полагаю, моя тушка сделалась очень тяжёлой и скользкой. Голова упала на грудь. Не в прямом смысле, конечно, это просто устойчивое выражение. Харлак меня потряс, но я ничем не выдала, что в сознании. Тогда он аккуратно опустил меня на пол, прислонив к стене, и снова распрямился, перехватив меч поудобнее. Росинда склонилась надо мной, похлопала по щекам, я не дёрнулась и глаз не открыла.