Мира побледнела.
— Вы думаете, за вами следят?
Алина подняла глаза.
— Нет. Я думаю, за мной уже охотятся в открытую.
Тишина после этих слов стала другой.
Мира, кажется, впервые услышала формулировку без смягчений и поняла её до конца.
— Миледи…
— Слушай внимательно, — сказала Алина. — С этой минуты ты не остаёшься одна в коридорах. Ни к прачечной, ни в северное крыло, ни на кухню — без Ивоны или стражи. Если кто-то зовёт тебя по моему имени, сначала проверяешь через капитана Тарра. И если увидишь хоть одну новую рожу из прислуги — сразу мне.
— Да, миледи.
— И запри дверь.
Когда засов с тихим щелчком встал на место, Алина снова посмотрела на стол.
Книги.
Медальон.
Чужая кровь на полотне.
Собственное новое место в этом доме.
И письмо с вензелем Равенскар, всё ещё лежавшее рядом, как кусок чужой воли, которую наконец вытащили на свет. Если медальон действительно принадлежал Селине, его могли уронить случайно. Если подбросили — значит, кто-то хотел или столкнуть Алину с леди Арден лоб в лоб, или проверить, сколько ещё нужно, чтобы Рейнар сорвался.
Очень тонкая игра.
Слишком тонкая для полупьяной служанки или мелкой мести.
Она открыла первую бельевую книгу.
Аккуратные столбцы, даты, отметки по северному и южному крылу, цветные пометки по нитям. Очень удобно. И очень скучно — для любого, кто не привык вытаскивать из рутины диагноз.
Алина перелистнула несколько страниц. Потом ещё.
И на четвёртой нашла то, что искала.
Северная гостевая. Три дня назад — внесены новые шторы, покрывало, два чехла для кресел, постельное бельё. Внизу — мелкая приписка другой рукой, менее аккуратной:
“Малый короб из верхней детской. Не вскрывать.”
Она замерла.
Малый короб из верхней детской.
Не “старый сундук”.
Не “из кладовой”.
Из верхней детской.
А значит, в доме детская уже была. Или ею называли комнату, которая когда-то готовилась для ребёнка Аделаиды. И кто-то не только помнил об этом, но и пользовался этой памятью как хозяйственной меткой.
— Мира, — тихо сказала она.
— Да, миледи?
— В этом доме есть верхняя детская?
Девушка побледнела ещё сильнее, будто сам вопрос был неприличным.
— Была, миледи. Давно. Её заперли после… — она замолчала.
— После ребёнка.
Мира кивнула.
Очень медленно.
— Никто туда не ходит. Так говорили.
Так говорили.
А ходили, раз короб переносили именно оттуда.
Алина закрыла книгу.
Ей вдруг стало слишком ясно: враг не просто сидит в доме. Он прекрасно знает, какие вещи здесь считают запретными, какие комнаты — замурованными в памяти, какие слова — слишком болезненными, чтобы их произносить. Он хозяйничает не на поверхности, а внутри ран.
Это уже не просто убрать надоедливую жену.
Это что-то личное.
Очень.
Она встала.
— Куда вы? — выдохнула Мира.
— В верхнюю детскую.
— Сейчас?!
— Именно сейчас.
— Но вы же велели…
— Я велела тебе не ходить одной. Не мне.
Она уже взяла со стола лампу, когда в дверь коротко постучали.
Не робко.
Не по-служаночьи.
Рейнар.
Алина поняла это ещё до того, как услышала его голос.
— Откройте.
Проклятье.
Мира бросила на неё быстрый взгляд.
— Открывай, — сказала Алина.
Дверь распахнулась. Он вошёл без плаща, но уже переодетый: форменный мундир сменился тёмной рубахой и тяжёлым домашним камзолом, наброшенным только на левое плечо. Правое он явно щадил. Повязка под тканью угадывалась по тому, как осторожно он держал корпус.
И всё же на ногах держался твёрже.
Жар немного спал.
От этого почему-то стало легче, чем следовало.
— Вы не спите, — сказал Рейнар, окинув взглядом комнату. Медальон, книги, лампа в её руке, собранную Мирy.
— Как и вы.
— Я пришёл не за этим спором.
— Как жаль. Я почти соскучилась.
Уголок его рта дрогнул.
Очень быстро.
Но она уже научилась замечать такие вещи.
— Капитан доложил, что вы затребовали бельевые книги, — сказал он. — И что северное крыло снова кого-то заинтересовало.
— Вы ревнуете к книгам или к северному крылу?
— Я начинаю подозревать, что вы намеренно испытываете мою выдержку.
— Вашу выдержку я уже вскрывала иглой. Не впечатлилась.
Мира, умница, уже медленно отступала к стене, всем видом показывая, что мебели здесь стало меньше, а её самой — ещё меньше.
Правильно.
Очень правильно.
Рейнар подошёл к столу.
И увидел медальон.
На этот раз он не потянулся к нему сразу. Просто остановился. Посмотрел. Потом поднял взгляд на Алину.
— Где?
— Среди вещей из северной гостевой. Мира нашла в коробе с чехлами.
— Вы позвали бы меня утром?
— Возможно.
— Лжёте.
— Я собиралась сначала понять, не слишком ли это удобно.
Он медленно взял медальон. Осторожно. Не за камень — за край цепочки. И вот тут Алина впервые заметила в его движении не боль, а настороженность.
Очень личную.
— Это её вещь, — тихо сказал Рейнар.
— Уверены?
— Да.
Слишком быстро.
Слишком точно.
— Тогда почему она лежала в коробе из северной гостевой, рядом с вещами из “верхней детской”?
Он поднял на неё глаза.
— Что?
Алина придвинула книгу и ткнула пальцем в пометку. Он наклонился ближе, читая.
И от этого стало тесно.
Не из-за размера комнаты.
Из-за него.
Из-за жара, который от него ещё шёл, несмотря на спад температуры. Из-за запаха вина, дыма и чистого льна. Из-за того, что он стоял так близко к её плечу, будто после всего случившегося это уже стало естественным.
Опасно.
Очень.
— Верхняя детская, — повторил он тихо.
Мира у стены совсем перестала дышать.
— Вы знали, что короб оттуда? — спросила Алина.
— Нет.
И в этом “нет” не было защиты. Только тяжёлая, опасная ясность.
Значит, не знал.
Хорошо.
Плохо.
— Тогда вот ещё одна новость, милорд. — Она закрыла книгу. — Я собираюсь туда.
Он медленно выпрямился.
— Нет.
— Даже не удивили.
— Вы не пойдёте туда ночью одна.
— Опять вы за своё.
— А вы опять — за своё.
— Прекрасно. Значит, сходимся в характерах.
Он посмотрел на лампу у неё в руке.
Потом на стол. Потом — на Мирy.
И именно в этот момент за дверью послышался едва различимый шорох.
Не шаг. Не стук.
Ткань по камню.
Алина замерла первой.
Рейнар — на долю секунды позже.
Мира судорожно втянула воздух.
Шорох повторился.
Очень тихо. У самой двери.
Кто-то стоял снаружи.
Не стража — та бы постучала. Не Тарр — он вошёл бы сразу. И не случайный слуга — случайные слуги не умеют замирать так, чтобы дом их не слышал.
Рейнар поднял взгляд на Алину.
Она увидела, как в золотой радужке мгновенно исчезают усталость и остаточный жар. Остаётся только то самое ледяное хищное внимание, с которым он смотрел на неё в первую ночь, когда ещё не доверял ни одному её слову.
Он едва заметно качнул головой, приказывая молчать.
Потом шагнул к двери.
Очень тихо.
Слишком тихо для такого большого мужчины.
Алина уже поставила лампу на стол, схватила с него тяжёлые ножницы — единственное, что было под рукой, — и почувствовала, как под кожей вспыхивает знакомый, холодный, почти прозрачный страх.
Не паника.
Предвкушение удара.
Враг снова был здесь.
У двери. Внутри дома. Внутри её нового пространства.
Рейнар резко распахнул створку.
Коридор оказался пустым.
Почти.
На каменном полу у порога лежало маленькое глиняное блюдце.
С виду — обычное. Такие ставят под лампы или хранят в них соль.
Но из блюдца тонкой ленивой струйкой поднимался дым.
Сладкий. Тяжёлый. Терпкий.
Алина узнала этот запах мгновенно.
