Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

В одиннадцать часов брат и сестра сели в экипаж; сзади к нему прикрепили большой чемодан Тони. Она была бледна и зябла в своей легкой осенней куртке – от холода, усталости, дорожной лихорадки и тоски, которая то и дело подступала к горлу давящим чувством боли. Она поцеловала маленькую Мету, пожала руку хозяйке и кивнула господину Шварцкопфу, когда тот промолвил: – Ну, не забывайте нас, мадемуазель. И не держите зла, ладно?

– Счастливого пути и нижайший поклон господину консулу и его супруге… Захлопнулась дверца, мощные гнедые рванули с места, и трое Шварцкопфов замахали платками вслед.

Тони забилась в угол кареты и смотрела в окно. Небо было белесым, затянутым тучами; Траве покрылась мелкой рябью, которая быстро бежала по ветру. Время от времени по стеклам дробно постукивали капли. На выезде с Вордеррайе люди сидели у дверей и чинили сети; босоногие дети подбегали поглазеть на экипаж. Они оставались здесь…

Когда карета миновала последние дома, Тони подалась вперед, чтобы в последний раз увидеть маяк; затем откинулась на подушки и закрыла глаза – усталые и воспаленные. Ночью она почти не спала от волнения, встала на рассвете, чтобы собрать вещи, и так и не смогла заставить себя позавтракать. Во рту был сухой, пресный привкус. Она чувствовала себя такой слабой, что даже не пыталась сдерживать слезы, которые то и дело обжигали глаза.

Стоило ей сомкнуть веки, как она снова оказывалась в Травемюнде, на веранде. Она видела Мортена Шварцкопфа как наяву: как он говорит с ней, как по-особенному наклоняется вперед, как порой добродушно-испытующе смотрит на собеседника; как, смеясь, показывает прекрасные зубы, о которых, видно, и не подозревает… От этих видений ей становилось удивительно спокойно. Она вспоминала их бесконечные разговоры, и ей приносило почти счастливое удовлетворение торжественное обещание сохранить всё услышанное как нечто святое и неприкосновенное. То, что король Пруссии совершил великую несправедливость, что «Городские ведомости» – жалкая газетенка… всё это стало для неё теперь утешительной истиной, тайным кладом, к которому она могла прибегнуть в любой миг. На улице, в кругу семьи, за обедом – она будет думать об этом. Кто знает? Может быть, она и пойдет по предначертанному пути и выйдет за господина Грюнлиха – теперь это было неважно. Но когда он заговорит с ней, она вдруг подумает: «Я знаю то, чего ты не знаешь… Дворяне в принципе презренны!»

Она удовлетворенно улыбнулась про себя… Но тут внезапно сквозь грохот колес она услышала – с невероятной, живой отчетливостью – голос Мортена. Различила каждый звук его добродушной, чуть хрипловатой речи; она явственно услышала, как он произносит: «Сегодня нам придется сидеть на камнях, Тони…» – и это мимолетное воспоминание разом сломило её. Грудь сжалась от боли; она больше не сопротивлялась слезам. Вжавшись в угол, Тони обеими руками прижала платок к лицу и горько разрыдалась.

Томас с папиросой в зубах растерянно смотрел на шоссе. – Бедная Тони! – сказал он наконец, поглаживая рукав её куртки. – Мне тебя искренне жаль… я ведь так хорошо тебя понимаю! Но что поделаешь? Такие вещи нужно просто пережить. Поверь мне… я и сам это знаю по себе.

– Ах, ничего ты не знаешь, Том! – всхлипнула Тони.

– Ну, не говори так. Вот, например, решено, что в начале будущего года я уеду в Амстердам. Папа нашел для меня место у «Ван дер Келлен и Ко»… Мне придется уехать надолго, очень надолго…

– Ах, Том! Прощание с родителями и братьями! Это совсем другое!

– Да уж… – протянул он. Томас вздохнул, словно хотел добавить что-то еще, но промолчал. Переложив папиросу из одного угла рта в другой, он приподнял бровь и отвернулся к окну. – И ведь это ненадолго, – снова заговорил он через минуту. – Всё уляжется. Время лечит…

– Но я-то как раз и не хочу лечиться! – отчаянно вскрикнула Тони. – Забывать… разве это утешение?!

Глава тринадцатая

Потом была переправа, Израэльсдорфская аллея, Иерусалимская гора, Бургфельд. Экипаж миновал крепостные ворота Бургтор; справа выросли стены тюрьмы; карета покатила по Бургштрассе и через площадь Коберг… Тони разглядывала серые дома с высокими фронтонами, масляные фонари над улицей, госпиталь Святого Духа с липами, которые уже почти облетели. Боже мой, всё осталось точно таким же, как было! Город стоял здесь – неизменный и почтенный, – пока она вспоминала о нём как о забытом сне. Эти серые камни были чем-то привычным и унаследованным, тем миром, который снова принимал её в свои объятия и в котором ей предстояло жить. Она уже не плакала; она смотрела вокруг с любопытством. Печаль расставания словно оцепенела перед лицом этих улиц и знакомых лиц. В ту минуту, когда карета грохотала по Брайте-штрассе, мимо прошёл носильщик Маттисен; он глубоко снял свой потертый цилиндр с таким торжественным выражением, будто думал: «Я ведь тоже человек почтенный, не какая-нибудь собака…»

Экипаж свернул на Менгштрассе, и мощные гнедые, фыркая, остановились перед домом Будденброков. Том помог сестре выйти, а Антон и Лина подбежали, чтобы отвязать чемодан. Но сразу попасть в дом не удалось. Три громадные фуры одна за другой как раз протискивались в ворота; они были высоко нагружены мешками зерна, на которых крупными чёрными буквами значилось: «Johann Buddenbrook». С тяжёлым, гулким грохотом они катились через большую залу и спускались во двор. Часть зерна собирались перегрузить во флигель, остальное – отправить в амбары «Кит», «Лев» или «Дуб»…

Консул вышел из конторы с пером за ухом, когда дети вошли в дом, и широко раскрыл объятия дочери. – Добро пожаловать домой, милая моя Тони! Она поцеловала его, глядя припухшими от слёз глазами, в которых читалось нечто вроде стыда. Но отец не сердился и ни о чём не напоминал. Он лишь заметил: – Мы как раз садимся за второй завтрак… – И тут же объявил, что у «Кита» ждут мешки, что нужно подписать счета, проверить задний двор… Он говорил деловито, почти радостно – и в этой привычной будничности Тони нашла некое успокоение. Он проводил её наверх. Мамзель Юнгман уже всё приготовила: кровать была свежезастлана, на столике дымилась чашка горячего кофе.

– Ну-ну, Тоничка, деточка, – проговорила консульша, оглядываясь своими сонными карими глазами. – Уже приехали?

Тони села к секретеру и отодвинула крышку. Сложив руки за головой, она некоторое время смотрела во двор на мокрую, блестевшую от сырости мостовую и на пожелтевший сад. Потом принялась перебирать визитные карточки и письма на столе…

Возле чернильницы лежала знакомая большая тетрадь в тиснёном переплете с золотым обрезом. Ею, должно быть, пользовались накануне вечером: удивительно, что папа не убрал её, как обычно, в кожаную папку и не запер в потайном ящике. Она взяла тетрадь, полистала её, начала читать – и увлеклась. В хронике были записаны вещи простые и привычные, но каждый, кто вёл эти записи, перенимал у своего предшественника торжественный тон изложения. Это был инстинктивный «летописный» стиль, в котором звучало глубокое уважение семьи к самой себе, к своим традициям и истории. Тони и раньше видела эти листы, но никогда ещё их содержание не производило на неё такого впечатления. Почтительная значительность, с которой трактовались даже самые скромные факты семейной истории, вскружила ей голову… Она опёрлась локтями о стол и читала с нарастающим восторгом, гордостью и серьёзностью.

В её собственной маленькой жизни не было пропущено ни одной детали: рождение, детские болезни, первый школьный день, пансион Сеземи Вайхбродт, конфирмация… Всё было тщательно занесено мелким беглым почерком консула – с почти религиозным почтением к фактам. Ведь любой из них был проявлением воли Божьей, направлявшей судьбы семьи. Что ещё предстоит записать здесь после её имени, полученного от бабушки Антуанетты? Будущие поколения станут читать это с той же преданностью, с какой она сейчас прослеживает прошлое.

Она откинулась на спинку стула, переводя дух; её сердце торжественно билось. Чувство собственной важности, усиленное духом прочитанного, пробежало по ней точно озноб. «Звено в цепи», – писал папа… Да, именно так! Как звено этой цепи она была наделена высокой ответственностью – она была призвана своим поступком и решением участвовать в истории рода!