Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Тони перелистала тетрадь к концу, где на плотном листе вся генеалогия Будденброков была подытожена рукой консула: от брака первого родоначальника до женитьбы Иоганна Будденброка на Элизабет Крёгер в 1825 году. От этого брака, говорилось в записи, родилось четверо детей… далее шли их имена и даты рождения. После имени старшего сына уже было отмечено, что на Пасху 1842 года он вступил учеником в дело отца.

Тони долго смотрела на своё имя и на пустое место после него. И вдруг – резким движением, с лихорадочной решимостью на лице – она схватила перо. Она не обмакнула, а почти ткнула его в чернильницу и, согнув указательный палец, склонив голову к плечу, торопливо написала своим неловким, взлетающим вверх почерком:

«…Помолвилась 22 сентября 1845 года с господином Бендиксом Грюнлихом, купцом в Гамбурге».

Глава четырнадцатая

– Я вполне согласен с вами, любезный друг. Вопрос важный и должен быть решен. В двух словах: традиционное денежное приданое для девушки из нашей семьи составляет семьдесят тысяч марок.

Господин Грюнлих бросил на будущего тестя короткий, испытующий взгляд делового человека.

– В самом деле… – промолвил он, и это «в самом деле» тянулось ровно столько же, сколько он задумчиво пропускал сквозь пальцы свой левый золотисто-желтый бакенбард. Он отпустил кончик волос лишь тогда, когда фраза была доведена до конца.

– Вы знаете, почтенный отец, с каким глубоким уважением я отношусь к нашим традициям и принципам! Однако… не будет ли в данном случае эта похвальная осмотрительность некоторым преувеличением? Дело растет, семья процветает… словом, условия меняются к лучшему…

– Дорогой друг, – произнес консул, – во мне вы видите коммерсанта, умеющего идти навстречу! Боже мой, вы даже не дали мне договорить, иначе вы уже знали бы, что я охотно принимаю в расчет обстоятельства. К семидесяти тысячам я без лишних слов добавляю еще десять.

– Итак, восемьдесят тысяч… – заключил господин Грюнлих и так сжал губы, словно хотел сказать: «Не бог весть что, но достаточно».

Они разошлись, вполне довольные друг другом. Консул, поднимаясь, удовлетворенно позвякивал в кармане большой связкой ключей. Лишь на цифре в восемьдесят тысяч была достигнута та самая «традиционная высота».

После этого господин Грюнлих отбыл в Гамбург. Тони пока мало что ощущала в своем новом положении. Никто не мешал ей танцевать на балах у Мёллендорпфов, Лангхальсов и Кистенмакеров, кататься на коньках на Травенских лугах и принимать знаки внимания от молодых людей. В середине октября она даже посетила помолвочный вечер, устроенный в честь Юльхен Хагенштрём.

– Том! – возмущалась она. – Я не пойду. Это неслыханно! Но всё-таки пошла и провела время превосходно.

Благодаря нескольким росчеркам пера в семейной хронике она получила право – вместе с матерью или одна – делать покупки в магазинах города в куда более широких масштабах. Теперь она была занята своим приданым – изящным и достойным её имени. Днями напролет в столовой у окна сидели швеи: они подшивали белье, вышивали монограммы и поглощали горы хлеба с сыром.

– Мама, полотно от Лентфёра уже привезли? – Нет, детка, зато вот две дюжины чайных салфеток. – Хорошо. А ведь он обещал прислать всё сегодня. Боже мой, простыни еще не подрублены! – Фрейлейн Биттерлих просит кружево для наволочек, Ида. – В бельевом шкафу в прихожей, Тоничка. – Лина! – И сама могла бы сбегать, радость моя… – О боже, неужели я выхожу замуж только для того, чтобы самой бегать по лестницам? – Ты выбрала платье для венчания, Тони? – Муар-антик, мама! Я не стану венчаться ни в чем другом, кроме белого муар-антика!

Так прошел ноябрь. На Рождество господин Грюнлих приехал, чтобы провести праздник в кругу семьи Будденброков. Его обращение с невестой было исполнено того такта, которого от него и ждали. Никакой лишней торжественности, никакой неловкости на людях. Помолвка была скреплена лишь одним сдержанным поцелуем в лоб в присутствии родителей.

Иногда Тони удивлялась, что его нынешнее спокойное счастье совсем не похоже на то отчаяние, которое он изображал раньше. Он смотрел на неё с видом довольного владельца. Правда, порой – если они случайно оставались одни – на него находило игривое настроение. Он пытался усадить её к себе на колени, приближал бакенбарды к её лицу и, дрожа от смеха, спрашивал: – Попалась? Всё-таки поймал? Всё-таки ухватил?.. – На что Тони отвечала: – О боже, вы забываетесь! – и ловко ускользала.

Вскоре после праздников Грюнлих снова уехал в Гамбург: дела требовали его личного присутствия. Вопрос о жилье решили письменно. Тони хотела поселиться в самом Гамбурге, но жених с мужской настойчивостью добился права купить виллу за городом, в Эймсбюттеле – в уединенном месте, которое он называл «идиллическим гнездышком», подходящим для жизни вдали от дел… Латынь он, как оказалось, тоже не забыл.

В начале сорок шестого года сыграли свадьбу. Был великолепный девичник, на котором присутствовала половина города. Подруги Тони – среди них и Армгард фон Шиллинг, приехавшая в карете высотой с башню, – танцевали в столовой и коридоре, полы которых специально посыпали тальком. За шумное веселье отвечал консул Петер Дёльман: в прихожей он перебил все глиняные горшки, до которых смог дотянуться.

Фрау Штут с Глокенгиссер-штрассе снова получила возможность «вращаться в высшем свете», помогая Иде Юнгман одевать невесту. Она клялась всеми святыми, что никогда не видела более прекрасной девушки. Толстая швея стояла на коленях и с восхищением прикалывала веточки мирта к белому муару…

Наверху, в колонной галерее, где должно было состояться венчание, собралась вся семья. Общество было солидное. Старые Крёгеры сидели в креслах – оба уже болезненные, но по-прежнему самые изысканные фигуры в зале. Были здесь и дядя Готхольд с семьей, и мекленбургская ветвь в лице Бернхарда Будденброка, который во все глаза разглядывал барский дом богатого родственника. Из посторонних пригласили только доктора Грабова и Сеземи Вайхбродт.

– Будь счастлива, доброе мое дитя! – сказала Сеземи, когда Тони под руку с Грюнлихом вошла в галерею. Крошечная женщина поднялась на цыпочки и с громким хлопком поцеловала её в лоб.

Семья была довольна невестой: Тони выглядела прелестно, держалась непринужденно и лишь немного побледнела от волнения. Галерею украсили цветами, устроили алтарь. Венчал пастор Кёллинг; в своей речи он призывал молодых к умеренности. Всё прошло чинно, по обычаю. Тони простодушно вымолвила «да», в то время как господин Грюнлих перед своим ответом важно прочистил горло. А затем был обед – необыкновенно обильный.

Пока гости продолжали пировать, консул и консульша вывели молодых к дверям. На улице стояла белесая снежная мгла. Ждал большой дорожный экипаж, нагруженный сундуками. Тони, уверенная, что скоро вернется в гости, бодро села в карету и дала матери укутать себя меховым одеялом.

– И вот еще, Грюнлих, – добавил консул, – новые кружева лежат сверху в маленькой сумке. Перед Гамбургом спрячете их под пальто, хорошо? Эти налоги… их по возможности надо обходить. Прощайте! Прощай еще раз, дорогая Тони! Да будет с тобой Бог!

Антон, Лина и Трина прощались уже с «мадам Грюнлих». Дверцу собирались захлопнуть, как вдруг Тони охватил внезапный порыв. Несмотря на громоздкую шубу, она перелезла через колени ворчащего мужа и с жаром обняла отца.

– Прощай, папа… мой добрый папа! – и прошептала совсем тихо: – Ты доволен мной?

Консул на мгновение прижал её к себе, затем отстранил и с глубоким чувством пожал ей руки. На этом всё закончилось. Дверца захлопнулась, лошади рванули с места, зазвенели стекла. Консульша долго махала платком, пока карета не исчезла в снежном тумане.

Консул стоял рядом с женой, которая изящным движением запахнула меховую пелерину. – Вот она и уехала, Бетси.

– Да, Жан, первая из наших детей… Как думаешь, она будет с ним счастлива?

– Ах, Бетси, она довольна собой. А это самое прочное счастье, какого можно достичь в этом мире.