Real-Rpg. Айвенго (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Но первобытный животный инстинкт самосохранения гнал меня вперёд. Он и ещё Молдра. Она шла впереди, лёгкая, как призрак, не оборачиваясь, словно была абсолютно уверена, что я не отстану, что не позволю себе такой роскоши — сдохнуть без её разрешения. И я, стиснув зубы, не отставал. А что мне ещё оставалось делать? Превратиться в удобрение для этого проклятого леса?

К ночи, когда тьма начала сгущаться, превращая лес в непроглядную бархатную массу, где не было ни верха, ни низа, мы наткнулись на ручей. Он весело, почти издевательски журчал, впадая в нашу сонную, угрюмую реку. Это был знак. Смена направления. Мы, не сговариваясь, как две части одного механизма, повернули и пошли вверх по его течению. Сапоги мы сняли, чтобы не промокли. Вода в ручье была ледяной, обжигала лодыжки до онемения, но мы упорно брели вперёд, пока наконец не уткнулись в узкую расселину между двумя нависающими друг над другом скалами. Протиснувшись по этой каменной кишке, мы обнаружили словно специально для нас приготовленное убежище — темнеющую пасть неглубокого, но абсолютно сухого грота.

Наше убежище. Наша нора.

Костёр развели крошечный и трусливый, спрятав его в самой глубине каменной ниши. Огонь лизал серые, влажные камни, отбрасывая на стены наши дёрганые, уродливые тени. Пришло время для пиршества. Я достал из сумки завёрнутый в тряпицу кусок мяса Грязехода. На вид оно было плотным, с синеватыми прожилками, и даже в сыром виде от него несло тиной так, что сводило скулы. Мы насадили ломти на свежесрубленные прутья и принялись жарить.

Смрад стоял невыносимый. Это была не просто вонь, а целая симфония отвратительных запахов. В коктейле угадывались нотки гниющей застоявшейся воды, речного ила и болотного газа. Мясо шипело на огне, съёживалось, истекая мутным, белёсым жирком, заставлявшим вспыхивать угли зелёными языками пламени, но мягче от этого не становилось. Когда оно покрылось чёрной, обугленной коркой, я снял его с огня. Есть это было пыткой. Волокна, жёсткие, как пеньковая верёвка, не желали поддаваться зубам. Приходилось отрывать их, рвать, долго и мучительно перемалывать челюстями. Но голод заставлял глотать отвратительную пищу. Мы ели молча, сосредоточенно, как звери. Каждый кусок был маленькой победой над собственным отвращением. В итоге не осталось ничего. Мы уплели всё до последней крошки. А тёмная эльфийка даже пальцы облизала.

Ночью спали по очереди. Первой легла она, свернувшись калачиком и мгновенно затихнув, словно в ней выключили рубильник. А я сидел у огня, подбрасывал сухие ветки и слушал ночь. Она была живой. Шелестела, вздыхала, скрипела. И в каждом звуке, в каждом шорохе мне чудились крадущиеся шаги собакоголовых тварей. Но обошлось. Всё было тихо. Ни их, ни новых грязеходов, ни демонических волков не появилось. Посреди ночи Молдра так же беззвучно и изящно встала, кивнула мне и молча заняла место у костра.

Я заснул резко, едва опустив голову на сумку. Словно меня ударили по затылку. Пробуждение наступило внезапно, словно кто-то щёлкнул в голове выключателем. Я открыл глаза. Угли в костре едва тлели, подёрнутые седым пеплом. Молдры рядом не было.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка, оставив в груди ледяную пустоту. Первая мысль — бросила. Ушла, оставив меня, медленного, раненого, на съедение погоне. Я вцепился в рукоять меча, готовый к самому худшему, тихо, как ночной тать, выполз из грота.

И замер.

Там, где ручей срывался с невысокого каменного уступа, образуя крохотный, будто игрушечный журчащий водопадик, стояла Молдра. Полностью обнажённая.

Мир вокруг словно бы скукожился, схлопнулся до размеров этой маленькой поляны, до тихого шума падающей воды и её фигуры в тусклом, сером утреннем свете. Длинные серебристые волосы, мокрые и тяжёлые, как расплавленное олово, липли к сероватой нежной коже. Струи воды, как живые змеи, скользили по её плечам, по идеально очерченной, мускулистой спине, по упругим, совершенным ягодицам. Я видел, как под кожей перекатываются тугие змеи мышц, когда она проводила ладонями по телу — по плоскому твёрдому животу, по высокой крепкой груди, словно созданной для утех. Набрякшие от холодной воды соски были тёмными, как две спелые ядовитые ягоды, на фоне её бледной плоти.

В её теле не было ничего от мягкой, податливой красоты земных женщин. Это была иная, чуждая и манящая, но почти пугающая гармония. Гармония безупречно отточенного клинка, выкованного для одной цели — убивать. Каждый изгиб, каждая линия её тела говорили о силе, о звериной скорости и смертоносной эффективности. Она была прекрасна, но это была красота кобры, готовящейся к единственному смертельному броску, красота, лишённая тепла и всякого намёка на уют. Красота, которой можно любоваться лишь на безопасном расстоянии, отчётливо понимая, что одно неверное движение, один неверный взгляд — и она убьёт. Без злобы, без ненависти, просто потому, что такова её природа.

Что-то внутри меня, древнее, первобытное, не имеющее ничего общего с Иваном Шабаевым, сорокапятилетним грузчиком, отозвалось на это зрелище глухим, тягучим жаром в паху. Мне захотелось овладеть ей. Прямо сейчас… Нет! Немедленно. Взять грубо, по-звериному, здесь, на этих мокрых камнях. Но холодный и циничный разум битого жизнью мужика тут же, словно ледяной водой, окатил это первобытное пламя. Я видел не женщину. Я видел союзника. Опасного, непредсказуемого, но абсолютно необходимого мне сейчас для выживания. И терять настолько ценного соратника из-за минутного порыва животной похоти было бы верхом идиотизма. Самоубийством.

Я отступил назад, в спасительную, сумрачную тень грота, тихо, как вор. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я опустился на колени у костра и принялся яростно, до головокружения, раздувать едва тлеющие угли, словно от этого зависела моя жизнь. Нужно было что-то делать, занять руки, занять мысли, выжечь из памяти этот образ. Я снова насадил на палку кусок вонючего мяса и сунул его в разгорающееся пламя.

Она появилась в проходе пещеры бесшумно, как неотвратимая смерть. Свежая, пахнущая женщиной, холодной водой и каким-то неуловимым цветочным ароматом. Мокрые волосы были небрежно собраны на затылке в тугой узел. Капли воды, как крошечные бриллианты, блестели на её ключицах в широком, расстёгнутом вороте рубахи.

— Чего ты мрачнее тучи? — её голос был спокоен и мелодичен, как журчание того самого ручья, что привёл нас сюда.

Этот контраст между её безмятежностью и моим внутренним состоянием бесил неимоверно.

— Мясо, — пробурчал я, не поднимая головы и остервенело тыча палкой в шипящий кусок обугленной плоти. — Отдал бы всё, что у меня есть, а точнее, ничего, за чугунный котелок. Выварить бы эту подошву часа три-четыре, может, и съесть можно было бы без риска вывихнуть челюсть.

Молдра пожала плечами. В уголках её губ промелькнула тень той самой загадочной, всезнающей улыбки, от которой у меня по спине бежали мурашки.

— Котелок… Вот оно что.

Я не выдержал и вскинул на неё взгляд. Вся та смесь стыда, животной похоти и страха, кипевшая во мне после утреннего зрелища, выплеснулась наружу в виде едкого, несправедливого раздражения.

— Сложно оставаться спокойным, когда твой караульный, вместо того чтобы бдить, шатается неизвестно где, принимая водные процедуры. Ты должна была быть на посту и защищать меня.

Моё возмущение было искренним. И в то же время — насквозь фальшивым. Это была неуклюжая, жалкая защитная реакция, призванная скрыть смущение и стыд за недавнее подглядывание. Я нападал, чтобы не стать обвиняемым. Классический приём, старый как мир.

Она даже не моргнула. Её прозрачно-серые радужки, похожие на два осколка льда, смотрели на меня спокойно и чуть насмешливо. В её взгляде не было ни удивления, ни обиды. Лишь холодное, препарирующее любопытство энтомолога, разглядывающего под микроскопом суетливого жука.

— Я намеренно не уходила далеко… Айвенго, я всё контролировала. Слышала каждый шорох в лесу на поллиги вокруг и видела каждую тень. Даже то, как ты храпел… Я бы успела вернуться и перерезать глотку любой твари прежде, чем ты успел бы проснуться.