Real-Rpg. Айвенго (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

— Знаешь, — нарушил я наконец это вязкое, давящее молчание, — у нас, в моём мире, в такие места обычно кладут покойников. Склеп называется.

Она посмотрела на меня нечитаемым взглядом прозрачных глаз.

— Любое укрытие становится склепом, Айвенго, — её голос прозвучал ровно и холодно, как приговор, — если в нём сидят два трупа. А мы пока живы. Хочу чтобы так и оставалось впредь.

— Философствуешь?

— Констатирую факт. Поспи, Айвенго. Твоя очередь. Я покараулю.

Я кивнул. Усталость, которую я до этого гнал от себя адреналином и упрямством, навалилась разом, всей своей многопудовой тушей. Я лёг на бок, подложив пустую сумку под голову, и закрыл глаза. Но сон не шёл.

Я думал о том, что эта молчаливая эльфийка, похожая на статую из серого камня, сидящая в трёх метрах от меня, знает обо мне больше, чем кто-либо в этом мире. И не просто знает. Она видела мою слабость, мою похоть, моё унизительное любопытство там, у ручья. И я не знал, что пугает меня больше. Псоглавые твари, идущие по нашему следу, или эта нечеловеческая близость с той, кто в любой момент может стать моим палачом.

Страх перед этой холодной, чужой эльфийкой оказался слабее животной усталости. Я провалился в сон, как камень в болото, — без сновидений, без мыслей, в густую, чёрную, вязкую пустоту. Это была маленькая репетиционная смерть, и, должен признаться, она была по-своему приятна.

Пробуждение было резким, как выстрел из стартового пистолета. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в низкий каменный потолок подвала, не понимая, где я и, что самое главное, кто я. Просто некий объект, лежащий на холодном полу в каменном мешке. Потом память вернулась, принеся с собой привычную, утреннюю порцию ядовитой тревоги. Я сел, хрустнув затёкшими суставами.

Ну, конечно… Молдры не было рядом.

Место, где она сидела, подобно изваянию, было пустым. Холодный, липкий страх одиночества, страх быть брошенным попытался сжать мне горло, но я его отогнал усилием воли. В импровизированном очаге из трёх камней лениво тлели багровые угли. Горел небольшой аккуратный костерок. Значит, ушла недавно. И, возможно, собиралась вернуться. Возможно.

Я вытянул из огня обгоревшую ветку, раздул тлеющий кончик, получив нечто вроде чадящего, вонючего факела, от которого слезились глаза. При его скудном, дёрганом свете я решил осмотреть наше убежище более тщательно. Вчерашний беглый осмотр, проведённый на грани полного истощения, не в счёт.

Подвал был больше, чем показался сначала. В дальнем его конце, за бесформенной грудой обвалившихся камней, я обнаружил низкий, арочный проход, ведущий в боковую комнату, скорее даже каменный аппендикс. Здесь, видимо, хранили вино… Или нечто вроде местного пойла. Вдоль стен, словно рёбра скелета, тянулись пустые деревянные стеллажи, густо покрытые седой пылью и жирной, липкой паутиной.

А на одной из стен висело зеркало, показавшееся мне чужеродной деталью.

Большое, в тяжёлой, почерневшей от времени резной раме. Я подошёл ближе, поднял свой импровизированный факел и стёр рукавом пыль с его поверхности. Из мутной, покрытой тёмными пятнами амальгамы на меня смотрело чужое, незнакомое лицо.

Да, это было лицо небритого хмыря лет сорока пяти. Но в его чертах, в том, как жёстко лежали тени под скулами, в самом выражении появилась новая, хищная определённость. Свежие и старые шрамы, как варварские автографы, перечёркивали кожу. Взгляд был тяжёлым, пристальным, как у хищника, забившегося в угол, но уже познавшего вкус крови. И это был я. Иван Шабаев, бывший грузчик, перекованный и перекроенный Системой и этим новым, безжалостным миром. Мышцы не стали больше, но казались более натренированными. Я усмехнулся своему отражению, и оно ответило мне таким же безрадостным, волчьим оскалом.

Рядом с зеркалом из стены торчал массивный бронзовый подсвечник на один рожок. Вероятно, когда-то здесь висела пара, для симметрии. Я машинально опёрся на него рукой, чтобы лучше рассмотреть в мутном стекле какую-то новую царапину на щеке, и приблизил к лицу чадящую ветку. Не знаю, что я хотел там разглядеть, но когда провёл по нему ладонью, кожей ощутил холодный, гладкий металл. Рука сама собой, словно обладая собственной волей, легко потянула подсвечник вниз.

Раздался отвратительный, сухой скрежет трущегося камня о камень, и стена рядом с зеркалом дрогнула. Медленно, нехотя, словно пробуждаясь от вековой летаргии, она поползла в сторону, открывая узкий, абсолютно чёрный проход.

Ну разумеется! Какой же уважающий себя замок, пусть даже и развалившийся, без потайного хода? Я невольно хмыкнул своим мыслям. Не хватало только скелета в цепях и сундука с фальшивыми дублонами.

Я шагнул в темноту, держа перед собой чадящую головню. Проход оказался коротким и вывел меня не в другую комнату, а к ещё одной, наглухо запертой двери. Подергав для очистки совести массивное железное кольцо, я решил оставить исследование этих катакомб на потом. Перво-наперво следовало справить естественные надобности и, что куда важнее, найти Молдру.

Я вернулся в главный зал и поднялся по щербатым ступеням наверх, на свежий воздух. Обойдя развалины, я оказался на небольшом уступе за замком, в укромной нише, скрытой от долины нависающей скалой. И здесь, прямо из серого, поросшего мхом камня, бил родник, с тихим журчанием падая в небольшую, почти идеально круглую чашу и образуя озерцо с кристально чистой, ледяной водой. Этот водоём давал начало ручью, вдоль которого мы сюда пришли.

И там, разумеется, была она.

Я снова застал её за умыванием. Она стояла по пояс в воде, запрокинув голову. Вода струилась по её серебристым волосам, омывала лицо, шею, плечи. В этот раз она заметила меня сразу. Её тело не дрогнуло, не напряглось. Она просто повернула голову и посмотрела на меня. Прямо, без стыда и кокетства. Взгляд Молдры не содержал ничего, кроме констатации факта. Ты здесь, я здесь. А потом… потом она сделала жест. Она медленно, с ленцой палача, подняла руку и поманила меня пальцем. Один-единственный, короткий призывный жест. Присоединяйся.

И в этот самый момент во мне что-то с оглушительным треском лопнуло. Словно перегорел какой-то предохранитель, вживлённый в мой мозг ещё в прошлой жизни. Вся моя осторожность, весь цинизм, всё недоверие к этому миру и к ней — вся защитная шелуха рассыпалась в прах. Я больше не был Иваном Шабаевым, расчётливым и тёртым мужиком, пытающимся выжить. Я был просто мужчиной, который смотрел на женщину. На самую красивую и самую опасную женщину из всех, что я когда-либо видел до этого. Но именно эта гремучая смесь, это обещание рая и угроза смерти в одном флаконе, и привлекала меня, как пламя привлекает безумного мотылька. Не думая ни секунды, я сбросил с себя поношенную грязную одежду и шагнул в ледяную воду.

Её кожа под моими руками была гладкой и холодной, как мрамор гробницы. Она обвила ногами мою талию, прижалась всем телом, и я ощутил, как её холод начинает проникать в меня, смешиваясь с моим собственным жаром. Её губы были требовательными, почти жестокими. Не было ни капли нежности. Была ярость. Ярость двух существ, запертых в клетке жестокого мира, которые на краткий, отчаянный миг нашли друг в друге способ доказать самим себе, что они ещё живы.

Это было похоже на схватку, на яростный, молчаливый поединок, где вместо оружия — тела, а вместо цели — забвение. Мы занимались любовью на скользких, холодных камнях, под безразличное журчание водопада, и мне было абсолютно плевать, услышат нас собакоголовые твари или нет. В тот момент существовали только мы. Только сплетение двух тел, бунт плоти против рока, короткое, ослепительное безумие посреди вселенского хаоса.

Когда животный пароксизм иссяк, мы ещё долго стояли в ледяной воде, прижавшись друг к другу. Не от нежности, нет. Скорее, как двое замерзающих, пытающихся выжать друг из друга последнюю каплю тепла. Напряжение ушло, выпотрошив нас дочиста и оставив после себя гулкую, звенящую пустоту и странное, почти болезненное чувство единения. Душ и тел. Мы были сообщниками в одном коротком, яростном преступлении против этого мира, против самих себя.