Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Немедленно свяжитесь с леди Морвиль и сэром Генри. Скажите, что требуется экстренный консилиум. Только высший круг. Здесь и сейчас. И чтобы сюда больше никто не входил.

В его голосе звучала такая беспрекословная власть, что охранник, несмотря на недоумение, кивнул и быстро вышел, приказав напарнику остаться у двери.

Кайл подошел ко мне, схватил за руку и оттащил в самый дальний угол камеры, подальше от пленника. Его пальцы впились в мое запястье почти до боли.

– Лина, слушай и не перебивай, – прошептал он, наклонясь так близко, что его дыхание касалось моего уха. – То, что мы здесь увидели в сотню раз хуже любой эпидемии и любого демона, с которым мы имели дело. Знак на его шее – это символ одного очень древнего, очень могущественного и абсолютно секретного общества. О “Круге Уробороса” знают единицы даже в Комитете. Они коллекционеры, но не картин или монет. Они коллекционируют уникальные состояния человеческой души, редкие виды одержимости, извращенные формы дара. Сберегают это, как бабочек под стеклом. Они считают себя хранителями запретного знания.

Доктор Дормер говорил быстро, сдавленно, и в его гладах бушевала настоящая паника, которую он с огромным усилием сдерживал.

– Этот человек… – Кайл бросил быстрый взгляд на кресло, – совершенно точно не Джек-Потрошитель. Он жертва. Идеальный носитель. Его личность стерли, как стирают запись с фонографа, чтобы записать новую. В эту чистую оболочку вселили не демона, а программу на изучение и сбор определенного материала. В данном случае – экстремальных состояний женской души в момент насильственной смерти. Это не просто злодей-маньяк. Это хладнокровный и бесчеловечный эксперимент.

У меня перехватило дыхание. Как можно ставить эксперименты над живыми людьми? Погрузить Лондон в панику и хаос?

– Но что значит Ваше высочество? – выдохнула я. – Он в самом деле принц?

Кайл сжал губы. Боль и что-то вроде старой глубокой горечи исказили его черты.

– Да. Это принц Альберт Виктор, герцог Кларенс. Он исчез из поля зрения публики несколько месяцев назад по причине затяжного нервного расстройства и лечения в Швейцарии. Так было объявлено официально, как вы понимаете. На самом же деле… – Кайл устало вздохнул и провел ладонями по лицу. – Я знал его много лет назад. Еще до того, как Круг обратил на него внимание. У Альберта всегда был слабый впечатлительный ум и врожденная пассивная чувствительность к тонким материям. Идеальная глина для их лепки.

Все кусочки головоломки с ужасающей четкостью складывались воедино. Я смотрела на несчастного Альберта Виктора с нескрываемым сочувствием.

– Эти убийства сразу показались мне похожими на вивисекцию души, а не на преступления страсти, – произнес Кайл. – Полиция оказалась в тупике, потому что искала человека, а имела дело с инструментом. С живым скальпелем в руках невидимых хирургов.

– И что мы будем делать? – испуганно прошептала я. – Мы должны сказать Комитету…

– Что именно сказать? – резко перебил доктор Дормер. – Что принц крови, племянник королевы, превращен в зомби и режет проституток в Ист-Энде по заказу тайного общества, о котором мы не можем предъявить ни единого доказательства? Они сочтут нас сумасшедшими. Или, что хуже, опасными.

Я понимающе качнула головой. Нас изолируют. А несчастного Альберта ликвидируют тихо и быстро, чтобы замять скандал.

И эксперимент не прекратится. Они просто найдут нового носителя и продолжат ставить опыты на людях.

Кайл был прав, это ловушка. Узнав слишком много, мы становились угрозой для могущественных сил с обеих сторон – и для Круга, и для тех, кто должен был скрывать правду о королевской семье.

– Тогда что же нам делать? – спросила я с нескрываемым отчаянием.

Глава 18.1

Кайл посмотрел на пустую фигуру в кресле, и в его глазах загорелся тот самый огонь – холодный, аналитический, бесстрашный – который я видела только в самой сложной операции.

– Мы лечим пациента, – сказал он тихо, но с абсолютной уверенностью. – Прямо сейчас, пока еще никто не пришел. Мы проводим операцию, но не на душе – ее уже нет. Мы оперируем сам протокол. Программу, вшитую в его энергетический каркас.

– Но как? – растерянно спросила я, глядя в живую пустоту. – Там же ничего нет!

– Нет личности, но есть структура. Каркас, на котором держится протокол. Если мы найдем точку входа, точку, где программа внедрена в остатки собственной нейронной сети, то сможем попытаться не стереть ее, потому что это однозначно убьет Альберта, а перезаписать. Дадим команду на самоуничтожение программы и пробуждение спящих базовых инстинктов – самосохранения, страха, боли. Все, что делает человека человеком.

– Думаешь, это поможет? – спросила я. Кайл кивнул.

– Это вытолкнет чужеродную структуру. Он, возможно, не станет прежним принцем. Альберт может остаться растерянным травмированным ребенком в теле взрослого мужчины. Но он перестанет быть орудием убийства.

Это было безумием. Операция на тончайшем уровне, без подготовки, без инструментов, под угрозой разоблачения каждую секунду. Но это был единственный шанс – и для нас, и для Альберта.

– Я помогу, – сказала я без тени сомнения.

Доктор Дормер кивнул, и в его взгляде мелькнула горячая благодарность. Потом он подошел к охраннику, который стоял за дверью.

– Нам нужна полная тишина и сосредоточенность для диагностики. Закройте дверь и оставайтесь снаружи. Если кто-то подойдет – предупредите тремя стуками. Никого не впускайте без моего личного разрешения.

Охранник, смущенный авторитетом Кайла и явно не понимающий всей подоплеки, поколебался, но все-таки закрыл тяжелую дверь. Мы остались с принцем наедине.

Кайл вернулся к креслу и вынул из внутреннего кармана сюртука небольшой футляр. В нем обнаружились не хирургические инструменты, а несколько тонких серебряных игл и маленький, темный кристалл в медной оправе.

– Это резонатор, – пояснил доктор Дормер, устанавливая кристалл на лоб пленнику. – Он усилит любой, даже самый слабый сигнал его уцелевшей энергетической подписи. Тебе, Лина, нужно сделать самое сложное. Ты должна увидеть не демона, а схему. Как чертеж. Найди среди полного хаоса, ну или полного порядка разрушенной ауры точки, где есть хоть какая-то неравномерность. Где структура протокола соединяется с чем-то органическим, с остатками личности Альберта. Это будут наши точки входа.

Я подошла и, опустившись рядом с Альбертом на колени, положила руки на холодные безжизненные пальцы принца и закрыла глаза, с головой погружаясь в эту леденящую пустоту.

И постепенно, сквозь абсолютную черноту, я начала различать линии.

Это была ужасающе красивая и сложная структура, словно морозный узор на стекле или схема неведомой машины. Четкие геометрические линии серебристого света пронизывали энергетическое тело, создавая жесткий бездушный каркас.

Это и был протокол. Но в нескольких местах – в районе солнечного сплетения, у основания черепа и в самом сердце – эта идеальная решетка давала сбой. Там линии становились менее четкими и переплетались с чем-то тусклым, едва теплящимся, бурым, как старая кровь.

Вот они, остатки личности Альберта. Ошметки его собственной души, к которым чужеродная программа была привязана, как паразит к корням дерева.

– Вижу, – прошептала я. – Три узла. Солнечное сплетение, основание черепа, сердце. Там чужое срастается с тем, что осталось от Альберта.

– Идеально, – сказал Кайл. Он взял первую серебряную иглу. – Начинаем с самого защищенного – с сердца. Веди меня.

Это была операция в тысячу раз тоньше, чем с Отраженцем. Здесь нельзя было резать или разрывать. Нужно было ввести тончайший импульс – вибрацию признания, боли, страха – прямо в точку соединения, чтобы вызвать резонанс в остатках души и заставить их взбунтоваться против чужеродной структуры.

Я направляла доктора Дормера, мои пальцы дрожали от концентрации, а голова кружилась. Кайл вводил иглы с ювелирной точностью – не в плоть, а в энергетическое поле, следуя за моим внутренним взором. Каждое прикосновение заставляло тело в кресле слегка вздрагивать, но глаза оставались пустыми.