Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

– Ну вот, теперь самое главное, – прошептал Кайл, когда все три иглы были на месте, образуя треугольник вокруг сердца в энергетическом теле. – Тебе нужно дать импульс, но не свой, а его собственный. Вызови из этих остатков хоть что-то. Какое-то воспоминание, боль или страх – все, что угодно. Представь, что ты зовешь спящего из очень глубокого сна.

Я собрала всю свою волю. Не пыталась проникнуть в Альберта – это было невозможно, а попробовала отозваться, как эхо. Я представила самое сильное чувство, которое знала – тот ужас быть вывернутой наизнанку и потерять себя. И направила этот образ, эту эмоциональную вибрацию не внутрь несчастного принца, а к тем самым бурым слабым точкам, которые я видела.

Сначала ничего не случилось. Потом одна из точек, у основания черепа, дрогнула, словно спящий во сне пошевелил пальцем. От нее побежала слабая рваная волна – не мысли, а чистого животного страха.

Принц боялся темноты и одиночества, словно ребенок.

– Есть контакт, – сдавленно сказал Кайл. Он коснулся пальцами кристалла на лбу Альберта, и тот засветился тусклым багровым светом. – Усиливаю резонанс.

Глава 18.2

Багровая волна, усиленная кристаллом, ударила в серебристую структуру протокола. Геометрические линии дрогнули. В их безупречной и безжалостной логике возник сбой. Это было похоже на зависание сложного механизма.

– Теперь солнечное сплетение, – скомандовал Кайл.

Я перенесла свое внимание на второй узел и снова послала импульс – на этот раз образ невыносимой глухой обиды на тех, кто использовал, предал и бросил.

Почти сразу же откликнулось что-то детское и беспомощное. И снова появилась багровая волна, и опять поднялась дрожь в серебристой сети.

– Сердце. Главный узел. Все, что есть, Лина, все!

Я собрала последние силы и представила не боль и не страх, а горячее желание жить. Снова видеть солнце, чувствовать ветер, слышать чей-то голос, который окликает с искренней любовью. Желание быть не инструментом в чужих руках, а самим собой.

И я вложила в этот образ всю силу своего собственного желания – жить, быть свободной, быть рядом с тем, кто сейчас сражался за этого пустого человека.

Багровый свет кристалла вспыхнул ярко, как пламя в камине. Серебристая структура протокола вокруг сердца затрепетала, и по ней побежали трещины.

Пустые глаза принца закатились под веки. Его тело затряслось в конвульсиях, цепи зазвенели. Из горла вырвался протяжный хриплый стон, полный такой первобытной нечеловеческой муки, что я с трудом удержала ответный возглас.

– Держи! – закричал Кайл, прижимая кристалл ко лбу, который теперь был покрыт испариной. – Он пытается перезаписать! Не дай структуре восстановиться!

Я вцепилась в остатки души Альберта, в эти три слабых, трепещущих огонька, и изо всех сил посылала им один и тот же сигнал: Живи. Вернись. Это твое тело и твой разум, не дай им подчинить тебя снова.

Конвульсии усиливались. По осунувшемуся лицу принца заструились слезы. И вдруг серебристая структура – вся, целиком – ярко вспыхнула ослепительным белым светом и рассыпалась на миллионы мерцающих пылинок, которые тут же растворились в воздухе камеры.

Принц Альберт Виктор обмяк в цепях. Конвульсии прекратились. Дыхание его было прерывистым и хриплым. Глаза были закрыты, а на лице застыло выражение глубочайшего, животного страдания и растерянности.

Он вернулся. В каком состоянии – бог весть, но программа была стерта.

Кайл с силой выдохнул, отстранился и вытер лоб рукавом. Он был бледен как смерть, руки дрожали.

– Господи, – прошептал он. – Мы сделали это.

В этот момент в дверь постучали – три четких удара. Охранник.

– Доктор Дормер! Леди Морвиль и сэр Генри идут сюда!

У нас не было времени. Кайл быстро вынул иглы, спрятал кристалл. Он посмотрел на меня, и в его глазах было предостережение: “Молчи. Говорить буду я”.

Дверь открылась, в камеру вошли леди Морвиль, сэр Генри и Малькольм. Их взгляды упали на принца, который теперь сидел, согнувшись, и тихо и безутешно плакал, как малое дитя.

– Что тут произошло? – спросила леди Агнес, ее острый взгляд перебегал с принца на нас.

– Экстренная диагностика выявила крайне нестабильное состояние, – голос Кайла звучал устало, но уверенно. – Пациент подвергся глубокому хирургическому воздействию, которое стерло личность и и внедрило на ее место чужеродную поведенческую матрицу. Мы смогли дестабилизировать эту матрицу, вызвав каскадный сбой. Она самоуничтожилась. Что осталось… – доктор Дормер кивнул на плачущего человека, – это базовые психофизиологические функции и, возможно, глубоко травмированные остатки личности. Он больше не представляет угрозы.

Сэр Генри подошел ближе, изучая лицо принца. На его каменном лице невозможно было что-либо прочесть.

– Вы осознаете, кто это? – тихо спросил он.

– Теперь – да, – ответил Кайл. – И осознаю всю деликатность ситуации. Но факт остается: убийства в Уайтчепеле прекратятся. Инструмент сломан. А те, кто его создал, вряд ли рискнет повторить эксперимент, зная, что их метод уязвим.

– Их метод? – переспросил Малькольм, и в его голосе прозвучала опасная нота.

– Я говорю о неизвестных лицах, которые использовали передовые и запрещенные техники ментального подчинения, – парировал Кайл, ни на секунду не опуская взгляда. – Расследование их деятельности уже задача Комитета. А наше дело медицина. Мы нейтрализовали непосредственную угрозу.

В камере повисло тяжелое молчание. Леди Морвиль смотрела на Кайла с глубоким уважением, которое было густо с тревогой. Сэр Генри что-то обдумывал.

– Его нужно немедленно и тайно перевести в надежное место, – наконец сказал сэр Генри. – Под максимальной охраной и под наблюдением лучших врачей. Официально герцог Кларенс так и останется в Швейцарии, пока не выздоровеет достаточно для возвращения в общество. Или не умрет от последствий тяжелой болезни

Он холодно и цепко посмотрел на Кайла и продолжал:

– Вы и ваша ассистентка будете молчать. За вами будет установлено негласное наблюдение. Но ваше предложение о контрактном сотрудничестве принимается. В свете сегодняшних событий ваши  методы доказали свою эффективность там, где другие потерпели поражение. Так что обойдемся без испытательного срока.

Это была победа. Хрупкая, купленная ценой невероятного риска и знания страшной тайны, но победа. Мы получили отсрочку, признание и защиту, пусть и в виде колючей проволоки контракта и наблюдения.

Малькольм пристально смотрел на меня. В его голубых глазах не было ни злости, ни разочарования, только холодное, почти профессиональное любопытство, как у ученого, который внезапно обнаружил, что подопытный кролик оказался умнее, чем предполагалось.

Нас отпустили. Когда мы вышли на сырую туманную улицу, уже стемнело. Воздух, пахнущий углем и рекой, показался мне самым сладким на свете. Мы с Кайлом шли молча, не касаясь друг друга, но чувствуя невидимую, прочную связь, возникшую в том аду под землей.

– Убийства прекратятся? – тихо спросила я, уже зная ответ.

– Да, – сказал Кайл. – Программа уничтожена. Круг, возможно, будет шокирован и отступит, чтобы перегруппироваться. У Уайтчепела появится шанс залечить раны. А мы с тобой…

Он остановился и посмотрел на меня. В свете фонаря его лицо казалось изможденным, но в глазах светилась спокойная усталая уверенность.

– Мы будем жить дальше, Лина. Жить, работать, помогать людям. И давай-ка поскорее вернемся в больницу, пока тебя снова не накрыло.

Я кивнула, взяла доктора Дормера под руку, и впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась.

Глава 19

Тишина, которая наступила после операции с принцем, была обманчивой. Она сгустилась в стенах Святой Варвары, словно горький тревожный туман.

Официально мы добились своего: контракт с Комитетом был подписан, за нами установили наблюдение – двое новых, слишком вежливых санитаров с непроницаемыми лицами теперь дежурили в холле, а убийства в Уайтчепеле, как и предсказывал Кайл, прекратились. Газеты, лишенные кровавой сенсации, постепенно переключились на другие темы. Казалось, буря миновала.