Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Рука дернулась в судорожной попытке избежать пламени, но Звездный убрал его так же быстро и резко, как и вызвал. Свет погас, оставив после себя лишь темные пятна в глазах и пульсирующее, леденящее эхо боли, застрявшее глубоко в кости.

— Вот так, — его голос прозвучал ровно, без тени сожаления или злорадства. Просто констатация. — Только не в руке. Во всем теле. Сразу. От макушки до пят. Одновременно.

Я отшатнулся, инстинктивно прижимая онемевшее запястье к груди. Кожа там была холодной на ощупь, без ожога, без повреждений. Но внутри все еще гудело и ныло.

— А насколько… — я сглотнул, заставив голос звучать тверже, — насколько сильнее я стану после этого? Что это даст, кроме боли?

— Не знаю, — честно ответил он. — Возможно, физически — не сильно. Мое Пламя Духа… оно не для накачки мышц. Но оно может выжечь из тебя все лишнее. Все шлаки, накопленные с пищей и дыханием. Все природные искажения, с которыми ты родился. Все слабые, больные места, что тянут энергию впустую. Оно очистит сосуд. Сделает его… идеальным для наполнения. Сразу ты можешь и не заметить разницы. Но в будущем освоение Духа станет для тебя намного легче, а шаги, которые будешь делать на этом пути — шире. Дорога, по которой другие идут, спотыкаясь, для тебя станет мощеным проспектом.

Я смотрел на него, все еще чувствуя отголоски боли в запястье, представляя ее, умноженную на все тело. Но вопрос в моей голове уже имел ответ. Еще до того, как Звездный показал пламя.

Даже если бы он прямо сказал, что шанс выжить — один из ста, а шанс получить хоть что-то — один из тысячи, я б согласился. Спрашивал просто из любопытства. Чтобы знать, на что именно иду. Чтобы картина была полной.

— Я согласен, — голос мой прозвучал спокойно, ровно, без дрожи. Во мне не осталось места для сомнений. — Делай.

Глава 15

Звездный громко, почти радостно рассмеялся. Звук был непривычным. Не презрительным и не холодным, а каким-то… одобрительно-жестоким.

— Отлично! Прямой ответ. Без слюней. Тогда теперь — главное лакомство. Последнее.

Он указал пальцем на оставшийся завернутым в лист орган — мозг.

— В нем — квинтэссенция. Он питательнее сердца в разы. Это сгусток самой сути Зверя, его инстинктов, его дикой силы. Если бы ты попробовал проглотить его, не завершив круг восьми поз, то сгорел бы изнутри за считаные секунды, как сухой лист. Сейчас у тебя есть шанс. Энергия мозга станет топливом. Не для тебя — для моего Пламени. Оно возьмет эту силу и использует ее, чтобы выжечь в тебе всю грязь, все искажения, все слабые точки. Дотла. До чистого основания.

Я просто кивнул, не тратя времени на слова или раздумья. Решение уже было принято.

Развернул грубый лист. Мозг лежал там — скользкий, студенистый, серо-розовый ком, испещренный темными прожилками сосудов. От него исходил сладковато-металлический запах.

Схватил его обеими руками — холодная упругая масса проскальзывала между пальцами — и впился в него зубами. Вкус был странным и отталкивающим. Маслянистым, горьким, с привкусом старой меди и чего-то незнакомого, острого.

Я не жевал, а скорее разрывал его на куски и залпом глотал, чувствуя, как по пищеводу стекает неприятная холодная слизь. Проглотил все до последнего кусочка. Желудок сжался спазмом, но тут же утих, охваченный нарастающим внутренним холодком.

— Теперь! — скомандовал Звездный, и в его голосе не было привычной насмешки, только концентрация. — Цикл! С первой по восьмую. И снова. Бесконечно! Не останавливайся!

Я встал в первую позу. И понесся. Тело, уже натренированное тысячами повторений, летело по знакомому маршруту почти без участия разума. Первая, вторая, третья…

Но на этот раз энергия, поднявшаяся из желудка, была иной. Не взрывной, не жгучей, как от сердца. Она поднялась густой, тягучей волной. Она не заполняла — она затапливала.

Каждую клетку, каждый мускул — тяжелой, инертной, сырой силой. Я чувствовал, как становлюсь… плотнее. Как будто моя плоть превращалась в камень, но камень живой, насыщенный дикой, необузданной мощью.

Звездный поднес раскрытую ладонь ко мне. Белое пламя вспыхнуло на ней — маленькое и сконцентрированное. Затем он сделал резкий, отбрасывающий пасс, будто швырнул невидимый снаряд.

Пламя перекинулось с его ладони на меня. Не языком, а целой пеленой. Оно охватило меня всего, с головы до пят, окутав сияющим, призрачным саваном.

Сначала я ничего не чувствовал. Вообще ничего. Пламя лизало мою кожу, как безразличный призрак, не причиняя ни малейшего вреда, не давая ни тепла, ни холода.

Я видел его свет — ослепительно-белый, чистый. Я продолжал двигаться, переходя к пятой, потом к шестой позе. Энергия мозга клокотала внутри, тяжелая и неудобная.

А потом пламя проникло внутрь. Не через ожог, не через поры. Оно просто… оказалось там. Будто его и не было снаружи.

И боль — та самая абсолютная, абстрактная агония, что я мельком ощутил в запястье, — обрушилась на меня отовсюду. Одновременно. На каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждую кость, каждый нерв, каждый внутренний орган.

Она была везде. Она была всем. Она не имела источника, она была самой тканью моего бытия в этот миг.

Я закричал. Или попытался. Звук застрял где-то глубоко в горле, задавленный невыносимым, всесокрушающим напряжением, которое сковало диафрагму.

Мое тело дергалось, совершая движения поз, но теперь это были не плавные переходы, а судорожные, резкие рывки. Мышцы сводило одновременно от невероятного усилия практики и от всепожирающей боли очищения.

Я стиснул зубы так, что в висках застучало, а в ушах поднялся высокий, пронзительный звон. Думал, что знаю, что такое боль, после сердца Зверя. Я ничего не знал.

Но не останавливался. Седьмая поза. Восьмая — я втолкнул себя в нее через слой сплошной агонии, чувствуя, как кости скрипят под напором. Теперь зеркально. И снова первая.

Круг замкнулся, но это не принесло никакого облегчения. Наоборот. Боль только нарастала, смешиваясь и переплетаясь с чудовищной, густой энергией мозга, которая теперь горела внутри меня этим самым белым огнем Звездного.

Я был печью. Я был топливом. Я был тиглем, в котором что-то переплавлялось с немыслимой жестокостью. И все, что оставалось моему сознанию, — цепляться за одно — продолжать двигаться. Следующая поза. Еще одна. Еще круг.

Боль заполнила все, как вода заполняет тонущий корабль, вытеснив мысли, память, даже ощущение собственного тела. Я больше не чувствовал рук, ног, головы — не чувствовал их как части себя.

Существовал только всепоглощающий, беззвучный огонь, который пожирал меня изнутри с методичной, безжалостной тщательностью. Мое тело продолжало двигаться, но это было уже не осознанное действие, не волевое усилие.

Это была глубокая, дремучая мышечная память. Я наблюдал за этими движениями со стороны, как за чем-то отдельным, не связанным со мной.

Весь внешний мир — стены пещеры, тусклый свет, тень Звездного — схлопнулся и исчез. Он сузился до белого, ревущего шума чистой агонии в моей голове, до ровного, низкого гула, который я слышал не ушами, а чем-то иным, будто само пламя Звездного звучало на своей собственной, невыносимой частоте. Этот гул заполнял все.

Постепенно даже это начало теряться. Я начал проваливаться. Не в обморок, а в нечто иное, похожее на тяжелый, болезненный сон наяву, на глубокую и мучительную медитацию, куда меня затягивало против воли.

Последние клочья мыслей — страх, решимость, даже простое желание выжить — угасли. Осталось только чистое, нефильтрованное ощущение. Боль. И огонь. Они перестали быть разными вещами, слившись в одно целое — болезненный свет, светящуюся боль.

И тогда в этой белой, беззвучной, болезненной пустоте я начал замечать вспышки. Сначала редкие, потом чаще. Мириады крошечных, ослепительных искр, которые вспыхивали и гасли в разных точках моего… Я.

Не тела, а того, что сейчас ощущалось как «я». Они были похожи на далекие холодные звезды в кромешной тьме, но каждая приносила с собой мельчайший, едва уловимый щелчок — не звук, а скорее вибрацию. И с каждым таким щелчком приходило крошечное, точечное облегчение.