Мунсайд - Сафо Марк

– Почему его положили в чертовом подвале? – возмутилась девчонка. Писк раздавался чуть чаще. Он узнал ее. Она была в супермаркете, она орала перед его домом. А сейчас она приехала в больницу. Ради него? Нет, не может быть.

– Мы отдали его Бальду.

– А! Тогда понятно. Хорошо. – Она замолкла. Ее тень продолжала мелькать в дверном проеме. – Но тут очень холодно.

Ему не было холодно. Наоборот, казалось, что все внутренности горят, а кожа скоро начнет плавиться.

– Что он сказал, когда звонил в скорую? – Такой взволнованный голос.

– Напоролся на нож.

– Три раза брюхом?! Потрясающе!

– Мол, случился эпилептический припадок.

Голос девушки замолк.

– Это про Дмитрия Углицкого.

– Кого? – переспросили двое других.

– История русского царевича. Его зарезали, но двор пустил слух, что он смертельно поранился. Якобы играл в «тычку», у него случился припадок, и он наткнулся на сваю.

– Откуда ты вообще такое знаешь?

– Кави любил истории про правителей.

Интересно, кто такой Кави?

– Да уж, кажется, это он помнит. Пусть и неосознанно.

Противная трель телефонного звонка.

– Черт, Каспий, – ругнулась девчонка, а он снова закрыл глаза, предаваясь некому подобию сна.

Ему снились капли крови, разбитый фарфор и страх. Он сидел на полу, кто-то был перед ним, но он никак не мог рассмотреть, кто это. Кровь капала медленно, но почему-то стремительно наполняла комнату, словно в бассейн заливали воду. Он хотел уйти, видел дверь, но не мог двигаться, точнее, не мог бросить человека напротив. Крови стало по плечо, затем по горло. Мир медленно тускнел.

– Три ножевых ранения в одно и то же место, под ребрами. – Это был его врач, он узнал голос. – Ничего опасного. Органы не задеты. Мы больше боимся за заражение крови. Также сухожилие в левой ноге пострадало, будет прихрамывать.

– Но в день моего рождения…

– Должен прийти в норму сам. Сейчас он даже не знает, что способен сам себя вылечить.

– Разве обычный нож может ранить… его?

Тишина. Какая-то тихая ругань.

– А мы можем обратиться к знахарям, а не к человеческой медицине?

– Мы пытались, но…

Он решил, что это точно сон, в котором кому-то есть до него дело.

– Не стоит волноваться. Когда тебе будет восемнадцать, все сразу образуется…

А дальше странный звук, будто в стену швырнули что-то металлическое.

– Еще раз, – зашептала она, – скажешь что-то подобное – и я покажу Асмодею несостыковки в отчетах о доставке крови, и больше подкармливаться на стороне не сможешь, как и твои летучие мышки.

Мышь-врачеватель. Может, имелась в виду летучая мышь? Это назойливая песенка, не стоило вспоминать, снова от нее не отвяжешься.

– Ваша самоуверенность, Лавстейн, действительно поражает, – равнодушно заметил врач и, кажется, удалился, судя по звуку шагов.

Наступила тишина, он чувствовал, что скоро снова забудется сном.

– Жестко, – произнес мальчишеский голос, тоже смутно знакомый.

– Уоррен, не лезь.

Снова молчание, нервное, что чувствовалось даже сквозь стены. Ему нравилось думать, что о нем волнуются, хотя он и понимал, что это глупо.

– Я читал о том законе… – робко начал парень, – про убийство магического существа, про Жатву.

Он слышал тиканье часов и дыхание девочки, свирепое, как у дракона.

– Это же не Жатва? Его могли счесть человеком…

– Глупости, Уоррен.

– В законе ничего об этом не написано. Это могла быть лазейка.

– Нет, Уоррен. Это не Жатва. Клянусь тебе. Это плохой район и какой-то хулиган.

– Ты правда так думаешь?

– Очень на это надеюсь.

– Вот только… раз он думает, что человек, то, наверное, обычный нож его может ранить.

Он будто слушал радиопередачу, какое-то странное шоу, где он был немым, незримым участником, одним из персонажей.

– Я хочу зайти.

Он не знал, как на это отреагировать. Хотел бы он увидеть ту девчушку с оттопыренными ушами и лохматыми волосами? Ничего не мог понять, кроме одного: сейчас ему нельзя засыпать.

– Я постою на шухере.

– Хорошо. – Дверь приоткрылась. – Спасибо, Уоррен.

Тусклый коридорный свет превратил ее в подобие тени. Он смотрел на нее через полуприкрытые веки, не зная, стоит ли притворяться спящим. В ее руках была коробка: пончиковая «Зу».

Она неловко улыбнулась и махнула рукой. Когда дверь закрылась, он смог разглядеть ее лицо: бледное, взволнованное и растерянное. Как и тогда, только сильнее.

– Ты меня преследуешь, – прохрипел он.

Она пожала плечами и осторожно положила коробку рядом.

– Они, правда, остыли…

Он был уверен, что там лежат малиновый и лимонный. Первый он всегда съедал только наполовину.

Девочка села на самый краешек стула.

– Зачем ты здесь?

И снова пожала плечами.

– Ты знаешь, кто я? Что я сделал?

– Знаю.

– И почему ты меня преследуешь?

Она хотела что-то сказать, но только потупила взгляд, глупо прикрыв рот.

– Я волнуюсь за тебя.

Он не хотел, но саркастично хмыкнул и отвернулся от нее. Думал ее задеть, проверить на прочность.

– С какой стати? Мы даже незнакомы.

– Ты просто не помнишь.

– Даже если так, то сейчас тебе лучше держаться от меня подальше.

Ее робость пропала.

– Давай без идиотских фраз в стиле «Сумерек»: «Я слишком опасен, держись от меня подальше», бла-бла-бла. Чушь собачья!

Он удивился и снова посмотрел на нее, но уже внимательнее.

– Что ты обо мне помнишь, раз мы уже знакомы?

Глаза ее забегали, она отчаянно пыталась что-то придумать.

– Ты был хорошим… человеком. Но с тобой случилось много всякого дерьма.

– Это можно сказать о любом. Еще.

– Больше всего ты боишься навредить остальным.

– Очевидно.

Она злилась, и это было забавно.

– Ты знаешь, что все это – обман. Знаешь и боишься признать.

Да, в точку. Но он молчал.

– Ты боишься Асмодея, ты видел его, подозреваешь, кто он на самом деле. Тебе кажется, что ты не можешь вырваться из этого города. Настолько, что ни разу не пытался. Ты ощущаешь потерю. Постоянно. Не помнишь, что или кого ты потерял, но горечь осталась. Твой психиатр…

Она говорила на одном дыхании, глядя ему прямо в глаза. Она испугалась, сжала руки на коленях.

– Черт, это была плохая идея. – Она поспешила уйти. – Очень плохая идея.

Он не понимал, что происходит.

– Я… черт. Забудь. Это все бред. Это очевидно. Я все это услышала…

Она уже схватилась за ручку двери. Аппарат отчаянно запищал, его сердце ускорилось.

– Кто ты, черт побери, такая?

Девчонка застыла. Она боялась.

– Глупый человечек, – он сам ответил.

И она ушла. Закрыла дверь. Побежала по коридору. Шаги звучали в такт писка аппарата.

Кольт великодушно согласился развезти нас по домам. Время было позднее, автобусы уже не ходили, денег на такси не было. Каспий не брал трубку и делал это мне назло. Стыдно признаваться, но я нуждалась в нем. Каспий умел меня утешить и подобрать нужные слова. Я была даже не против демонического обаяния, хотелось того ощущения полного покоя и легкого намека на влюбленность. Уоррен так не мог. Он рассуждал логически и соврать, что я поступила правильно, не смог бы.

– Может… он тебя и вспомнит. – Но мы знали, что пытаться пробудить психологически личность Кави опасно. Его сознание будто обнесено забором под напряжением, стоит новой личности подойти к ней, коснуться – случится разряд.

– Завтра мы займемся твоим мемориалом, – говорил Кольт, – допросим Кави, попытаемся выбить из него правду. Здесь два варианта: либо он окончательно свихнулся и нанес повреждения сам, либо он кого-то покрывает.

Очень надеюсь, что второе. Но покрывать он мог лишь одного человека – Дин. По крайней мере, по ее словам, она единственная в списках его контактов, более того, она его дилер. Но хотя вервольфы вспыльчивы и опасны, зачем ей это делать?