Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ) - Саринова Елена

А на подъезде к дому, в прохладных стрекочущих сумерках, когда все приличные люди уже зевают и потирают животы после ужинов с чаем, меня ждала новая встреча. И сначала на козлах подпрыгнул вдруг, выезжая из-за берез, удивленный Мирон:

— Матерь Божья.

— Где? — будучи уже в дрёмном «послекуражном» откате, едва не подпрыгнула в пролетке и я.

— Да вон! — вздернул руку в сторону крылечка Мирон. — «Коли страх» ентот. Денщик Его сиятельства, вашего графа-соседа.

— Кто?.. Ага…

Теперь и я рассмотрела ярко рыжего даже в серых сумерках личного графского секретаря, стоящего от нашего крыльца в стороне… А потом и самого́, подскочившего со скамьи у клумбы, Турова Клима Гордеевича…

Глава 35

И это всё о ней…

(часть 1)

— Где она⁈

Нет, у этого мужлана вместо манер конское сено. Хотя нет, оно вместо мозгов. А за манеры отвечают…

— Ваше сиятельство, ме-е…

Его сиятельство, галантным лихим кавалером подскочивший к нашей пролетке, вместо поданной руки, едва поперек меня вниз не стащил. Мужлан!

— Где⁈

— Что? Что именно вы потеряли здесь, естественно, кроме манер.

— Да оставьте на чёрный день ваши манеры! Где моя…

И тут двустворчатая дверь в дом гостеприимно широко распахнулась. На графа сие действо произвело впечатление. Он вмиг позабыл про меня, яростно уставившись на выскользнувшую на крыльцо Мавру Зотовну, а следом растрепанную Ганночку и мою горничную, почему-то с кухонной скалкой. Что касается Ганны, (не до скалки!) ребенок, видимо, валялся у себя в кровати с книгой и любимым котом. Это у нас стандартная и ежедневная «подготовка ко сну». Так вот, растрепанная чучелом Ганна отреагировала на Его сиятельство, аналогично ошалев. Она меленько шагнула в сторону от старушки, выдохнув:

— Вы дядя? — и констатировала, посерьезнев. — Вы мой дядя.

Я изумленно набрала воздуха в грудь:

— Со шпорами… Ядреный же дым.

Граф Туров на манер упомянутого коня, в ответ вдруг, всхрапнул, не то проникновенно всхлипывая, не то выпуская лишний огонь из ноздрей:

— Ганна. Вот я и нашел тебя.

Через мгновенье уже сдернув камзол, он запахнул в него ребенка и, вместе с ним на руках, подскочил на коня…

Минуту… Минуту, не менее, мы, пораженные, молчаливо стояли, глядя на пустую уже и сумрачную, убегающую за старые березы к усадебным воротам дорожку… Надо бы их закрывать на ночь в следующий раз.

— Ой, да дом сам его вовнутрь не впустил.

Я, значит, вслух последнюю фразу произнесла… Взглянула на утиравшую краем своей цветастой косынки глаза, Мавру Зотовну:

— Это как?

— А вот так, Варварушка, — не таясь уже, всхлипнула та. — Взял и не впустил. Захлопнул перед самым благородным носом дверь… А он, значит, ближний родственник нашей сиротки.

— Дурному медведю он родственник, — не удержавшись, зло хмыкнула я.

Хотя… по большому счету, Ганночке, все ж, повезло. Да и обещание свое последнее я перед ней, получается, выполнила.

Целый следующий день я думала лишь о ней. Белобрысая «бывалая» шмакодявка за две недели успела накрепко засесть в душе. И когда, наконец, прошлась по кладбищу в березняке, навестив родовые скромные могилы. И когда принимала на Щучьем выдолбленный языческими мастерами каменный монументальный крест.

Она преследовала меня и, черт возьми, звала. Улыбкой долгожданной первой, радостями ежедневными, интимным через стенку пением, задорным выстраданным смехом… Ганночка… И как ей там сейчас?

— Варвара Трифоновна?

Чё-ёрт… Он хочет моей смерти. Или конвульсии. Инфлюэнции!

— Вы за вещами?

— Нет, опять за ней.

Граф Туров, стоящий у крыльца, напоминал сейчас собой колонну. Такую, в виде отрешенного атлета. И бледного. Такого бледного… Я… А вот разглядывать его не надо! И что он там сказал?.. Ох, мамочки!

— Ребенок где?

Мужчина, вдруг, почесав затылок, из атлета каменного в момент превратился в смущенного, весьма растерянного простака:

— Не знаю. И сильно надеюсь, что у вас. Мне час назад по приезде с лесопильни доложили, что заметили у наших конюшен постороннего мальца. И позже я сам увидел лестницу. Она была приставлена…

— Максимка бы не смог, — тяжко выдохнула я. — Он сам чуть старше Ганны.

— Значит, смог, — досадливо сдвинув брови, возразил граф Туров. — И смысла нам сейчас перепираться я не вижу. Варвара Трифоновна?

— Что?

— Простите. Мы вчера поговорили с Ганной. И-и… она мне рассказала.

Ядреный же дым! Как много наша Ганна может «рассказать»!

— И-и?

— Вы меня простите. Я… вчера, после встречи с сыщиком невольно…

— Ошалел, — угрюмо ухмыльнулась я. Хотя… Хотя! Подальше бы держаться, дура, от него! Подальше! — Это все сейчас неважно, — сказала и, решительно дернув за ручку, распахнула чутко неподатливую дверь. — Домик, он свой.

Вот почему-то это и сказала.

Внутри в самой середине притихшего холла еще одной колонной-статуей стояла худосочная ключница моя. Вчерашней Евлампии со скалкой рядом более не наблюдалось.

— Приветствую, — Его сиятельство, шагнув вовнутрь, казалось, что от вида данного готического вмиг оторопел.

Я же напротив, оказалась, наконец, в родственной среде:

— Мавра Зотовна?

— А-а, ребенок здесь.

— Где именно и как давно?

Старушка, настороженно косясь на графа и нервически кивая, зачастила:

— Так в спаленке своей. Часа уж три. Прибёгла, в репьях и пыли вся. Мы ее с Анкой помыли сразу, да переодели. И обед уж был почти готов, я ей сама пока какавы с булкой принесла. А она вся такая тихая была, лишь про тебя всё спрашивала. А потом взяла, да и не допив свою любимую какаву, вдруг уснула.

Вверху, у самого входа в уютную кружевную спаленку, когда-то принадлежавшую Варваре, рассеянный свет от пасмурного окна бережно стерег тихо спящего ребенка. Ребенок этот и беспечно сопящий под его худенькой рукой огромный рыжий кот, не подозревали, что двое взрослых сейчас благоговейно у самого входа застыли. Что взрослые эти стоят и молча, перехватывая собственное дыханье, смотрят. И что судьба их с этого самого момента предрешенно сорвалась уже из прежней своей и такой привычной колеи… Ребенок и рыжий кот в это самое время безмятежно спали…

— Я должен всё вам рассказать.

— Садитесь.

— Нет, я постою.

— Да, как будет угодно…

Определенно в этот лишь момент мы с Его сиятельством устремили взгляды друг на друга… Какого дыма? Какого ядреного дыма я до сих пор шепчу? Уже спустившись вниз? Войдя в гостиную?.. А он?

— Э-э-кх-ху. Благодарю, — растерянно уставясь на меня, все ж приземлился граф в гостинное, зачехленое рачительной старушкой кресло. И замолчал… — Я-я…

— В-вы?.. — да, черт возьми, какая ситуация дурацкая. Дурацкий наш «дуэт». Вот именно сейчас, возьми, да и войди сюда… да хоть кто войди в гостиную мою, и всё! Репутации придет на пару с ним неминуемый безотлагательный кирдык!

— Варвара Трифоновна?

— Вы хотели рассказать, — кивнула поощрительно, мотивируя кое-кого, наконец, к началу диалога.

— Да-а, — мужчина медленно сцепил широкие ладони перед собой в замок. — Да, в конце концов, — и, вдруг, вздохнул. — Если вы еще не знаете, у меня была сестра, Анастасия, — вот именно на этом месте я проникновенно замерла. Его сиятельство же неожиданно нахмурил, будто в тягостных воспоминаниях брови. — Два года. Два года лишь разница у нас. И когда я, будучи девятнадцатилетним поручиком привез на Рождество домой своего армейского друга, то даже не подозревал, что между ним и юной совсем уж Настей практически под ёлкой вспыхнет, вдруг… Юргис Ганштольд, в то время двадцатиоднолетний штабс-капитал Лидского артполка выходил из тройки высокоаристократических магнатских родов бывшей Литвы. Он без сожаления прервал свою военную карьеру и через месяц уже поехал домой знакомить матушку с невестой… Юргис был честным и благородным человеком. В браке с Настей кроме Ганны первым родился сын. Сейчас ему тринадцать. И он наследник древнего рода. А Ганна… — тут Его сиятельство сильнее сжал ладони. — Ганна для вдовствующей матери Юргиса слишком похожа на нелюбимую сноху. У нее от отца и правда, лишь светлый цвет волос… Варвара Трифоновна, дальше продолжать? — взглянул, наморщив лоб, мужчина.