Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Глубинный пульс ударил по рёбрам.

Здесь, на границе, он был в разы сильнее, чем у стены деревни.

Корни здоровых деревьев резонировали с этим пульсом, как камертоны. Каждый удар проходил по ним, и они отвечали.

Красножильник не был просто иммунным ответом леса — он был побочным продуктом чего-то гораздо более глубокого, того, что пульсировало внизу, под Жилой, под корнями, под всем, что я знал и понимал, того, что девочка-ретранслятор назвала одним словом: «Корень».

Энергия текла через контур свободно, обильно, с такой плотностью, что я чувствовал, как клетки сердца откликаются на неё быстрее обычного.

Четыре минуты. Я считал удары, и каждый удар был маркером: первый, второй, третий, четвёртый. На четвёртом оторвал ладонь от земли, и контур оборвался, и мир сжался обратно до размеров человеческого тела.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Обнаружен эффект: «Пограничный резонанс»]

Контакт с корневой сетью на стыке

живой/мёртвой зоны.

Прогресс культивации: +3% за 4 минуты

Рекомендация: сеансы по 4–5 минут с перерывами.

Сорок один процент. Если бы я мог приходить сюда каждый день, если бы можно было просто сесть у этой границы и медитировать часами, путь к Первому Кругу Крови сократился бы с месяцев до недель. Но между «если бы» и реальностью стояли двадцать восемь обращённых, подземная решётка мицелия и полторы сотни новых, идущих с юго-востока и севера.

Я поднялся на ноги.

Тарек стоял в пяти шагах, между мной и ближайшим обращённым, и его поза не изменилась за все четыре минуты. Он видел, что я делал, и не спрашивал, потому что давно перестал спрашивать о вещах, которые не понимал, и начал просто доверять и это стоило больше, чем что-либо.

— Режьте, — сказал я Дагеру и Эдису, указывая на полосу красножильника. — Ветки длиной в руку. Не ломайте, а режьте ножом, чисто, под углом. И не трогайте лицо после того, как возьмёте ветку, иначе сок жжёт глаза.

Дагер кивнул и присел на корточки. Его нож, короткий и широкий, вошёл в стебель первого куста, и красножильник отозвался — густая капля янтарного сока выступила на срезе и потекла по лезвию, блестя в тусклом свете, как капля расплавленного воска.

Эдис работал быстрее, чем я ожидал. Страх, который сковывал его у ворот, здесь трансформировался в лихорадочную энергию — руки мелькали, нож резал, ветки летели в мешок одна за другой, и на его лице было выражение человека, который нашёл единственный способ справиться с ужасом.

Я отошёл на два шага и присел у крайнего куста. Нож вошёл в землю рядом с корнем красножильника аккуратно, медленно, как скальпелем обходят крупный сосуд: отделить корневой черенок с комком земли, не повредив ризоиды, не оборвав тонкие белые нити, которыми он был вплетён в корневую сеть деревьев. Если удастся пересадить три-четыре черенка внутри деревни, у стены, где корни ясеня подходят к поверхности, то через несколько недель у нас будет собственный источник красножильника, и экспедиции за ворота перестанут быть необходимостью.

Если через несколько недель деревня вообще будет существовать.

Первый черенок вышел с комком тёмной земли, пронизанной белыми нитями корней. Я обернул его мокрой тряпкой, которую Горт положил в мешок вчера вечером, и отметил про себя, что парень подумал об этом без моей подсказки, что само по себе говорило о росте, который я старался поощрять. Второй черенок потребовал больше времени, так как корень ушёл глубже, и пришлось копать ножом, чувствуя, как лезвие скребёт по камню. Третий вышел чисто, с полной корневой системой, и я обернул его тряпкой, убрал в мешок и поднялся.

— Сколько? — спросил я Дагера.

Тот развязал горловину мешка и заглянул внутрь. Губы зашевелились — похоже, считал.

— Сорок две, — сказал он. — Может, сорок три — я сбился ближе к концу.

Больше, чем достаточно. Тридцать на периметр, десять в запас, две-три на новую партию бальзама. Мешки были тяжёлыми, ветки красножильника плотные, мясистые, набитые соком, и каждая весила, как хороший полувысушенный корень, но Дагер и Эдис взвалили их на плечи без жалоб.

— Уходим, — сказал Тарек.

Он не стал ждать подтверждения. Развернулся, перехватил копьё и двинулся по тропе обратно, и мы пошли за ним.

…

Обратный путь начался хорошо.

Тарек вёл нас чуть левее, чем утром, обходя ту группу из трёх обращённых у поваленного ствола, которую мы заметили на пути туда. Его чутьё работало безупречно: он выбирал тропу между корнями, где земля была твёрже и шаги звучали тише, и каждый раз, когда впереди маячил серый силуэт, Тарек корректировал маршрут, уводя нас дальше, не останавливаясь и не ускоряясь — ровным, мерным шагом человека, который знает, что паника убивает надёжнее зверя.

Четыре часа с момента нанесения бальзама. Я чувствовал, как пот собирается на лбу, стекает по вискам, проползает по шее и впитывается в ворот рубахи. Утро было прохладным, но ходьба с грузом разогрела тело, и теперь каждая капля пота была миниатюрным врагом, подтачивающим защиту, растворяющим жировую основу бальзама, смывающим зеленовато-жёлтый слой, который стоял между нами и двадцатью восемью парами мёртвых рук.

Я следил за собой. Проверял запястья — слой на месте, на шее немного истончился, за ушами пока ещё держится. Дагер шёл впереди, и на его затылке бальзам потемнел от пота, но покрытие оставалось сплошным, без разрывов.

Эдиса не видел, ведь он шёл замыкающим за моей спиной, и я слышал его шаги — чуть более торопливые, чем нужно, и его дыхание — чуть более частое, чем у Дагера. Нервничает. Это нормально, это по-человечески, и я не стал бы обращать на это внимания, если бы не одна деталь, которую заметил слишком поздно, потому что смотрел вперёд, а не назад, потому что доверял строю, потому что допустил ошибку, которую допускает каждый командир — решил, что тыл держится сам.

Я услышал звук и обернулся.

Эдис тёр шею — правую сторону за ухом, где бальзам был самым тонким. Он делал это не осознанно — нервный жест, рефлекторный.

Дыра в маскировочной сетке. Маяк в темноте. Открытая рана на стерильном поле.

— Руку! — прошипел я так резко, что Дагер вздрогнул и схватился за нож. — Руку от шеи убери! Черт тебя дери!

Эдис замер, и его лицо, и без того бледное, стало белым. Он понял и его рука повисла в воздухе, как рука хирурга, которому сказали «не двигаться», и я видел на его пальцах зеленовато-жёлтый след стёртого бальзама, и этот след был приговором, потому что открытый участок кожи уже излучал сигнал, и в мире, где сеть чувствовала живое, как акула чувствует каплю крови в воде, несколько секунд могли быть разницей между жизнью и тем, что жизнью уже не являлось.

Ближайший обращённый стоял в пятнадцати шагах от нас, у подножия сломанной берёзы.

Он замер.

Руки зависли над землёй. Голова начала поворачиваться медленно, рывками, как заржавевший механизм.

Чёрные глаза уставились в нашу сторону.

Тарек среагировал раньше, чем я закончил доставать резервную плошку. Его рука метнулась назад, схватила Эдиса за шиворот рубахи и рванула к себе, и Эдис, которого мотнуло вперёд, оказался между мной и Тареком, и его шея с открытым участком была в полуметре от моих рук.

Я зачерпнул бальзам из резервной плошки и нанёс на открытый участок быстро, грубо, размазывая по коже, не заботясь о равномерности, потому что сейчас важна не она, а сам факт покрытия.

Три секунды. Пять. Десять.

Обращённый стоял, повернувшись к нам. Чёрные глаза были направлены в нашу сторону, и за этим направлением не было ничего — ни мысли, ни намерения, ни даже простейшего рефлекса.

Пятнадцать секунд. Двадцать.

Он медленно опустился обратно на колени. Руки вошли в землю. Гребок, пауза, гребок, пауза — ритм вернулся, механический и безразличный, и мы снова стали частью пейзажа — камнями, ветками, воздухом.

Но было поздно.

Я почувствовал это через подошвы. Все двадцать восемь маячков за стеной на долю секунды повернулись в нашу сторону синхронно, одновременно, как стая рыб, которая целиком меняет направление, увидев тень хищника.