Кодекс Охотника. Книга XXXXXХХХXL (СИ) - Винокуров Юрий

А потом я его узнал и расхохотался прямо в воздухе.

Так пахнет только одна сила во всей Многомерной, и перепутать её с чем-то другим может разве что медоед, который ни разу в жизни не видел её в таком количестве. Свет! Божественный Свет собственной персоной, и пришёл он сейчас к нам со всей своей мощью, хотя к паладинам обычно спускается тонким ручейком. И пролез он не куда-нибудь, а через вокзал Грегори. Архитекторы строили, арки искали свои узлы, договаривались, торговались… а Свет пришёл, толкнул дверь, и всё заработало. Первым открыл дорогу, блин! Фактически взял и включил мне вокзал, даже не спросив, где тут рубильник.

Сила была такая, что я на мгновение почувствовал себя мальчишкой, как в детстве, когда смотришь на что-то огромное и вдруг понимаешь, какой ты ещё маленький. Ощущение, надо сказать, непривычное. И не очень приятное, чего уж там.

«Это… Свет?» — шёпотом спросил Затупок. Шерсть у него стояла дыбом от ушей до хвоста.

— Он самый, — сказал я. — Не бойся, тебя он не тронет.

«Я и не боюсь, » — соврал медоед и вцепился в меня покрепче.

Из арки вышли паладины. Колонной, ровно, в белых доспехах, в которых я узнал настоящие боевые доспехи старого Ордена. Старая сталь, тяжёлая, со стёртыми знаками Света на нагрудниках, и сидела она на этих ребятах так, будто её ковали прямо по ним. Над колонной подняли знамёна. Впереди всех шёл капеллан Август Соларис, хмурый, как туча, с мечом за спиной и Молитвенником на цепи, на полшага за ним шагал командор Андрей Андросов. Тиара Света на голове у Андрея горела так, что рядом с ней меркли даже арки.

Я опустился на площадь прямо перед ними. Затупок у меня на плече выпрямился и сделал морду посолиднее.

— Саня! — Андрей, наплевав на строй, шагнул вперёд и сгрёб меня в охапку вместе с медоедом. Доспех у него был холодный, а ручищи за это время стали ещё крепче. — Живой!

— Да что мне сделается, — хмыкнул я, выбираясь из его объятий. — Ты-то откуда такой нарядный?

— Из Схронов! — гордо сказал он и только тут заметил, кто сидит у меня на плече. — Ого! Затупок! Ты его до сих пор не потерял?

Затупок медленно повернул голову и посмотрел на командора Ордена Паладинов так, как смотрят на человека, которому сейчас откусят что-нибудь важное. Андрей его, к счастью, не слышал, и это было для Андрея большой удачей, потому что выражения медоед подбирал такие, что повторять их я не стану даже про себя.

— Осторожнее, Андрюха, — предупредил я. — Он у нас теперь Избранный Многомерной.

— Кто? — не понял Андрей.

— Избранный, — повторил я. — Официально.

Август Соларис, который до этого молча разглядывал вокзал с явным неодобрением, медленно перевёл взгляд на медоеда. Посмотрел, потом посмотрел ещё раз, уже по-другому, и я почувствовал, как от капеллана к Затупку потянулась тоненькая ниточка Света. Проверял, значит. Ниточка коснулась мохнатого лба, дрогнула, и лицо у старого капеллана в молодом теле сделалось таким, будто ему только что сообщили, что отныне Свет будет приходить к нему в образе говорящего хомяка.

— Охренеть, — хрипло проговорил старый капеллан.

Я молча пожал плечами, и Август поднял глаза к небу.

— Свет, — сказал он с упрёком, — ты это серьёзно?

Судя по тому, как вокруг вдруг потеплело, Свет был вполне серьёзен. Затупок задрал морду так высоко, что чуть не свалился у меня с плеча.

Пока мы разбирались с Избранным, подтянулась гвардия. Москаленко развернул своих по периметру площади лицом наружу, к въезду, где герцогские военные всё ещё пытались сообразить, в кого им тут целиться, и сам встал у края оцепления так, чтобы видеть и меня, и паладинов. Вид у него был такой, будто он пытается сосчитать паладинов и всё время сбивается.

Тут-то вокзал и вспомнил, зачем его вообще строили.

Над входом в таможню вспыхнула золотая ладонь. По краю платформы, отделяя строй паладинов от остальной площади, поднялась прозрачная стенка, по которой изредка пробегала золотистая рябь. И приятный, совершенно равнодушный голос, который шёл, кажется, отовсюду сразу, произнёс:

— Добро пожаловать на вокзал. Визитёры посчитаны и оценены. Просим прибывших внести плату за каждого пассажира.

И назвал сумму. Август Соларис побагровел…

— Это ещё что за базар? — спросил он, глядя на золотую ладонь так, будто она лично ему нахамила. — Свет дорогу нам открыл! Сам Свет! А с нас тут деньги трясут, как с купцов на переправе? В моё время по дорогам Света ходили даром… Совсем стыд потеряли, торгаши… Да я сейчас…

Ругался он со вкусом, обстоятельно и без единого грубого слова, и от этого почему-то звучало ещё внушительнее. Под конец он упёр ладонь в прозрачную стенку и надавил Светом. Стенка вежливо прогнулась, подумала и встала на место. Архитекторы своё дело знали. Андрей за спиной капеллана, судя по лицу, слышал подобное не в первый раз и тихо улыбался, а потом вопросительно посмотрел на меня.

Я развёл руками.

— Сорян, Август, — сказал я. — Не я этот вокзал делал. Это подарок, и правила тут конструктор устанавливал.

Вот тут Затупок и решил, что настал его звёздный час.

Он слез с моего плеча, вразвалочку подошёл к стенке и достал откуда-то яблоко. Крупное и красное, с нашей яблони, я его сразу узнал. Медоед покрутил яблоко в лапах, давая всем как следует его рассмотреть, и с видом хозяина, который угощает дорогих гостей за свой счёт, объявил:

«Я заплачу! За всех! Пусть знают, какой у них Избранный!»

И запустил яблоком прямо в золотую ладонь.

Ладонь его поймала, подержала, будто взвешивая, и разжала пальцы. Яблоко шлёпнулось на плиты и подкатилось обратно к медоеду.

— Платёжное средство не распознано, — сообщил голос.

Затупок посмотрел на яблоко, потом на ладонь, потом достал второе, ещё крупнее, и бросил снова.

— Платёжное средство не распознано. Перечень принимаемых платёжных средств утверждён при постройке вокзала и изменению не подлежит.

Вот тут до меня и дошло. Вокзал Грегори придумывали и собирали очень давно, тогда, когда яблоки ещё никто за деньги не считал, вот касса их в свой список и не внесла. Я на всякий случай потянулся к ладони силой и пощупал. Замок там стоял архитекторский, плотный и надёжный, а ключ от него, если он вообще существовал, лежал где-нибудь у Грегори в кармане. Сделать с этим нельзя было ровным счётом ничего.

«Не распознано⁈» — медоед подпрыгнул на месте, и шерсть у него встала дыбом от загривка до хвоста. — «Это эталонное яблоко! С печатью Обители Регистраторов! Его во всех трёх тысячах миров знают! Ты что, железяка, совсем тупая⁈ Сандр! Скажи ей!»

— Поручик, — раздался за моей спиной голос Москаленко, и я понял, что начальник моей гвардии всё прекрасно видит. Лицо у него было самое серьёзное, на какое он только был способен. — Не бузи.

Затупок развернулся к нему всем телом. Что именно он ответил, Москаленко, к своему счастью, не услышал. А я уже не мог. Я ржал так, что пришлось опереться на прозрачную стенку, и стенка, между прочим, держала меня вполне надёжно.

Август Соларис смотрел на всё это молча. Потом, так и не сказав ни слова, обернулся к строю и коротко кивнул. Паладины из первого ряда вынесли вперёд окованный сундучок со знаком Света на крышке, орденскую казну. Капеллан откинул крышку, зачерпнул горсть тяжёлых старых монет, с которых на меня глянуло выбитое солнце, отсчитал не глядя и ссыпал в золотую ладонь. Ладонь сжалась, подумала немного, и стенка опала.

— Благодарим за оплату, — сообщил голос. — Приятного пребывания.

Август закрыл сундучок, вернул его братьям и посмотрел на меня. Ничего не сказал. Но этот взгляд я запомнил надолго.

— А где Катя? — спросил Андрей, оглядывая площадь так, будто сестра могла прятаться где-нибудь за таможней.

— В Первой Крепости, — сказал я. — С детьми.

Он кивнул. По лицу было видно, что расстроился, хотя и всё понимает.

Разговаривали мы прямо на ступенях таможни, под золотой ладонью, которая висела теперь над нами с видом полного удовлетворения. Строй стоял на платформе, гвардия держала оцепление, а где-то за ним, у въезда, шумели герцогские военные, которых гвардейцы очень вежливо и очень твёрдо не пускали. Затупок сидел на нижней ступеньке спиной ко всем и бормотал себе под нос что-то про эталон.