Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Мы сдали снаряжение, поблагодарили инструктора, и я поймал такси у ворот аэроклуба. Олеся села в машину, привалилась ко мне, уткнувшись лбом в плечо.

За окном бежал ночной Петербург. Мосты, фонари, тёмная Нева. Олеся молчала, я тоже, тишина была из тех, которые не нужно заполнять.

Машина остановилась у нашего дома на Среднем проспекте. Я расплатился, мы вышли.

Олеся стояла у подъездной двери и смотрела на меня. Улыбка не сходила с её лица с момента взлёта, прошло два часа, а она по-прежнему улыбалась. Глаза горели, несмотря на красные от ветра веки.

— Покровский, — сказала она. — Это было… Я даже слов не могу подобрать. Спасибо.

Я шагнул к ней. Обнял, притянув к себе, она положила голову мне на грудь. Мы стояли у подъезда, в ночи и я чувствовал, как через куртку бьется её сердце.

Потом она подняла голову. Я наклонился и поцеловал её. Губы у неё были холодными от ветра, но мягкими, она целовала меня в ответ, обхватив ладонями лицо.

Мы стояли у подъезда, поцелуй был… правильным. В нём не было подростковой лихорадки и не было старческой тоски по ушедшему. Были мужчина и женщина, и ночь, и тепло.

Мы тихо зашли в подъезд, поднялись по лестнице и открыли дверь квартиры. В прихожей было темно, и из комнаты доносился ровный храп Кирилла — он спал. Олеся сняла ботинки, держась за мою руку, я снял свои. Мы стояли в темноте, в носках, на холодном линолеуме и шептались.

— Спокойной ночи, Миша, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Леся.

Она сжала мою руку, отпустила и ушла. Дверь тихо закрылась.

Я прошёл в свою комнату, сел на кровать и стянул носки. Потом куртку и рубашку. Лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

В потолке не было ни эфирных каналов, ни деформированных Ядер, ни красных табличек с корпоративными лицензиями. Просто белый потолок с трещиной в штукатурке, похожей на речное русло.

Я закрыл глаза. В голове было тихо. Никаких планов, диагнозов, никаких тревог. Ветер, огни, перья грифона и Олесин смех.

Так и уснул.

* * *

За два часа до этого, в закрытой приёмной Пет-пункта, за опущенными жалюзи и запертой дверью, сидели трое.

Денисов, на стуле у смотрового стола, привалившись спиной к стене. Халат с котиком расстёгнут, рукава закатаны, под глазами тёмные круги. Ксюша, за стойкой, с термосом и тремя кружками. Шипучка спала у неё на коленях.

Саня на полу, по своей привычке, прислонившись к стене и вытянув ноги поперёк прохода. Бинт на его голове пропитался бурыми пятнами, но кровь давно остановилась.

Между ними, на столе лежал блокнот Ксюши, раскрытый на странице с записями сегодняшнего дня, и при взгляде на этот список у всех троих сводило желудок. Операция на панголине, визит журналистки с диктофоном, атака совы, перевязка Сани, юридический разгром. День, от которого любой вменяемый работодатель получил бы инфаркт.

Денисов потёр лицо ладонями.

— Надо звонить Покровскому, — сказал он. — Флаберович пошёл в атаку. Они прислали журналистку. Пускай мы её отбили, но это разведка. Следующий удар будет серьёзнее.

Ксюша поставила термос на стойку. Звук вышел громким. Шипучка дёрнул ухом.

— Нельзя звонить, — сказала она.

Денисов поднял голову.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Михаил Алексеевич первый раз за всё время пошёл на нормальное свидание. Первый раз с тех пор, как я тут работаю. Он ни разу не уходил раньше шести. Ни разу не ходил в ресторан, в кино, вообще никуда, кроме магазина за молоком или расходниками для петов. Я ему этого грифона достала, Кирилл. Я звонила Витьке, выбивала слот и его выгоняла из клиники. Если мы сейчас позвоним, он через двадцать минут будет здесь, в халате, с бешеными глазами, и свидание всё. Закончилось. Хотите это на себя взять?

Денисов промолчал.

— Точняк! — Саня поднял палец с пола. — Тем более, мы же справились. Бабка с диктофоном слилась. Ты её разнёс, Кирюха, красиво, по пунктам. Она выбежала с пуделем и больше не вернётся.

— Она вернётся, — Денисов покачал головой. — Или пришлют другого.

— Ну вернётся, разберёмся. Завтра. В рабочем порядке, — Саня почесал край бинта на лбу и поморщился. — И вообще… Если Миха сейчас приедет, он увидит мою пробитую голову и спросит, почему я полез к Вэллору. А Феликс ещё расскажет свою версию, этот пернатый стукач. И мне придётся объяснять, зачем я совал руки без перчаток. А оно мне надо?

Ксюша посмотрела на Саню с выражением, которое означало: ты идиот, но сейчас ты говоришь правильные вещи.

Денисов сидел на стуле и молчал. Сегодня он справился, и с панголином, и с журналисткой.

Он поднял голову.

— Вы правы, — сказал он. — Мы отбили атаку. Я доказал, что могу защитить клинику без него. Пусть отдыхает. Завтра сами всё расскажем, в спокойной обстановке, когда он будет сытый и в хорошем настроении.

— После завтрака, — уточнила Ксюша.

Денисов кивнул. Саня кивнул.

Три человека в пустой ветеринарной клинике, после самого безумного дня в их жизни, заключили молчаливый договор, не звонить боссу до утра. У каждого была своя причина. У Ксюши романтическая. У Сани шкурная. У Денисова профессиональная гордость, которая за один день выросла из зародыша в рабочий орган.

Ксюша разлила чай по кружкам. Саня взял свою, с трещиной и поднял.

— За командную работу, — сказал он.

— За команду, — поправила Ксюша.

Денисов поднял кружку. На кружке был нарисован рыжий кот в очках, похожий на того, что вышит на кармане халата. Денисов посмотрел на кота, на Ксюшу, на Саню с его бинтом и синяками.

— За команду, — согласился он.

Они выпили чай. Из стационара доносился тихий гул ионизатора и приглушённое ворчание Феликса, который так и не простил Сане вечернего унижения и бормотал что-то про «реабилитацию политических заключённых».

* * *

Проснулся я от… тишины. Олеси в квартире не было, она ушла на утреннюю смену. На кухонном столе, придавленная чашкой, лежала записка. Нарисованный смайлик с кривой улыбкой и подпись: «Покровский, ты лучший. Завтрак в холодильнике. О.». В холодильнике стояла тарелка с двумя сырникам, от них тянуло ванилью.

Я разогрел сырники, съел оба, запил кофе из турки, которую Олеся оставила на плите и вышел из дома.

Утро было ясным. Воздух свежим, но солнце светило, тротуар блестел от недавно прошедшего дождика. Я шёл по проспекту и чувствовал себя хорошо и легко, без привычного фонового гудения тревоги, которое за последние месяцы стало настолько обычным, что я перестал его замечать. Сегодня его не было, разница ощущалась.

У киоска Василиса налила мне двойной американо и внимательно посмотрела.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, подавая стаканчик. — У вас второй день подряд лицо хорошего человека. Так и привыкнуть можно.

— Не привыкай, — ответил я. — Завтра вернётся обычное.

— Не-а, — Василиса покачала головой. — Это уже не вернётся. Я такое видела. Это называется «влюбился».

Я забрал кофе и пошёл дальше, усмехаясь в стаканчик.

Пет-пункт. Крыльцо, колокольчик, табличка. Я толкнул дверь и вошёл.

В приёмной было тихо. Нехорошо тихо. Так тихо бывает в палате, когда ординаторы знают, что главврач вот-вот зайдёт на обход и найдёт то, что они пытались спрятать.

Ксюша сидела за стойкой и была погружена в журнал приёма с такой сосредоточенностью, с какой обычно читают завещание. Шипучка на её плече спала, но хвост подёргивался, зверёк чувствовал напряжение хозяйки. Ксюша не подняла глаз при моём появлении, это было первым сигналом, потому что она не поднимала глаз, только когда было что скрывать.

Денисов стоял у смотрового стола и протирал поверхность антисептической салфеткой. Стол блестел. Денисов протирал его так, будто на нём остались следы преступления, которые нужно уничтожить до приезда полиции. При моём появлении он дерганно кивнул и вернулся к протиранию, хотя стол был чистым настолько, что на нём можно было делать операцию на открытом сердце.