У угла он развернулся, заметил меня и пошёл через мастерскую ко мне, мягким кошачьим шагом, глядя прямо. В шаге сел и поднял морду.
[Доброе утро, милый. Только, пожалуйста, не ругайся.]
— Лада, — сказал я, не сводя с кота глаз. — Что ты сделала?
[Вложила в него частичку себя. Этой ночью, пока ты спал. Как в мотылька, помнишь? Только здесь её побольше, так что и он выйдет посметливее. Но котом быть не перестанет, разговоров от него не жди.]
Я опустился на табурет. Кот сидел напротив и смотрел мне в лицо, и взгляд его шёл за мной, стоило мне шевельнуться: я подвинулся на табурете, и дымчатые глаза подвинулись следом.
— Чего тебе это стоило? — спросил я с недовольством. — Тебе сейчас каждая капля самой нужна для расширения. Могла бы хотя бы спросить.
[Могла. А ты бы принялся считать мою ману, беречь меня и отговаривать, и проспорили бы мы до весны. Милый. Ты два месяца делал его своими руками и за всё это время ни разу ничего у меня не попросил. Это была твоя часть, и ты её закончил. А это моя. Мне захотелось, и я вложила. Ругаться поздно, отговаривать тоже: обратно не вынуть.]
Я посидел, подбирая возражение поувесистее. Возражения не нашлось: всё было правдой, от первого слова до последнего, включая то, что проспорили бы мы до весны. Крыть было нечем, и я махнул рукой.
— Поздравляю, — сказал я коту. — Тебя подарили дважды.
И присел на корточки. Кот шагнул вперёд и толкнулся твёрдым лбом мне в ладонь. Ориалх был тёплым изнутри, от генератора, и тепло это шло ровно, толчками, в такт ходу сердца. Я почесал его за поворотным ухом, понимая всю бессмысленность этого жеста, но кот, к чести его, выслушал жест благосклонно.
Потом он отнял лоб от ладони, прошёл к стене и улёгся возле неё, прижавшись боком к самой кладке.
[Смотри-ка. Нашёл меня тоже.]
От двери потянуло кашей: Сёма встал к плите.
* * *
Кухня встретила нас теплом и кашей: плита гудела, окно стояло в инее до половины, и на столе уже ждали три тарелки. Кот вошёл первым, по-хозяйски, и уселся посреди.
Сёма обернулся от плиты, и ложка повисла у него над кастрюлей. Он посмотрел на кота, потом на меня, потом снова на кота.
— Ожил! — сказал он так радостно, будто ждал этого кота дольше моего. — Пётр Алексеевич, ожил ведь! Как Хозяюшка и говорила!
Ася поставила чашку, поднялась и отступила к подоконнику. Оттуда она оглядела кота с ушей до хвоста, обстоятельно и чуть настороженно.
— Так, — сказала она. — Он ходит.
Похоже Лавка сказала Семе, но не Асе, возможно, опасаясь, что она мне наябедничает.
— Ходит, — подтвердил я.
— Сам.
— Сам. Лавка вложила в него свою частичку.
Ася перевела взгляд с кота на стену и обратно.
[И очень удачную частичку, между прочим. Доброе утро, Ася.]
— Доброе утро, — отозвалась Ася.
Кот тем временем неспешно обошёл кухню по стенам, держа морду у самого пола: прошёл вдоль печной кладки, задержался у плиты, откуда пахло кашей, обследовал угол с вёдрами и закончил обход у подоконника. Там он обнюхал Асины штанины, потоптался и улёгся, слека придавив ей ступни.
— Сгони, — велела она мне.
— Сгоняй сама. Он теперь живой, с живыми договариваются.
Она осторожно потянула одну ногу из-под тёплого бока. Кот приподнял голову, переждал и улёгся обратно, уже плотнее. Так Ася и пила свой чай стоя, у окна, и вторую чашку Сёма поднёс ей прямо к подоконнику, с самым серьёзным лицом, на какое был способен.
Каша поспела, Сёма разложил по тарелкам, не забыв подвинуть Асе её тарелку на подоконник. Ели сперва молча, поглядывая на новосёла; кот к тому времени сменил пост: отпустил Асины ступни, перебрался к столу и сел рядом, наблюдая за ложками с таким достоинством, будто это мы тут были новостью, а он жил в доме всегда.
Каша его, понятно, не занимала: занимало движение. Ложка шла от тарелки ко рту, и дымчатые глаза шли за ней, от тарелки ко рту, у каждого из нас по очереди.
Сёма доел первым, не выдержал, присел напротив кота на корточки и поскрёб по затылку.
— Хороша зверюга, — сказал он. — Одно только, Пётр Алексеевич… а чего не собаку? Собака и сторож, и в дороге веселей. И на охоту с ней можно.
— Голова была кошачья, — сказал я. — От неё и плясал.
— Это да, — согласился Сёма и тут же зашёл с другого края: — А следующего, может, пса? Я бы с ним и в Новоград, и куда хочешь. На медведя бы с таким сходил.
— На медведя ты и без пса сходишь, вы с ним в одном весе, — хмыкнула Ася, явно немного оттаяв к коту, поняв, что он не станет творить ничего странного. — Ты уж сразу коня заказывай, механического. С санями.
Сёма прикинул. По лицу было видно, что конь ему приглянулся, но он в итоге все-таки покачал головой.
— Конь, — сказал он раздумчиво, — коню стойло надо. А пёс при доме живёт.
Кот перебрался на пятно света под окном и разлёгся в нём, вытянувшись во всю длину, и литая шерсть на нём переливалась при каждом вздохе генератора.
— Механический, — проговорил Сёма, — а вроде как в меху. Мехоня, выходит.
— Что выходит? — переспросила Ася.
— Мехоня. Имя. Раз механический и в меху.
Ася посмотрела на кота. Кот смотрел в стену.
— Мехоня, — повторила она, пробуя слово на вес. — Пока выговоришь, он уйдёт. Хоня.
Кот повернул голову.
— Хоня, — сказал я для проверки.
Кот посмотрел на меня.
— Хоня! — обрадовался Сёма, и кот перевёл взгляд на него.
[И правда Хоня.]
Сёма расплылся до ушей, Ася фыркнула в чашку, и даже стены потеплели. Вопрос был решён.
Теперь оставалось познакомить Хоню с другим, более непредсказуемым обитателем этого места.
Глава 17
До Лизы Хоня добрался к вечеру того же дня.
В зале уже горели лампы, и Лиза кружилась у себя на холсте, когда кот вышел из-за стеллажа, заметил движение на стене и направился прямо к раме. Шёл он деловито, как и полагается коту.
Танец остановился. Лиза замерла в полушаге, разглядела, что именно к ней направляется, и отступила в глубину холста. Там она подобрала подол и оттуда, сверху, разглядывала блестящего зверя.
Кот уселся перед рамой и принялся разглядывать её в ответ, склоняя голову то вправо, то влево. Человек на стене, который только что двигался, а теперь стоял неподвижно, его явно озадачивал.
Он выжидал, не шевельнётся ли. Лиза не шевелилась. Тогда он поднялся на задние лапы и опёрся передними о стену под рамой, дотянувшись мордой почти до нижнего багета.
Лиза вскинула подбородок и смотрела теперь холодно.
Сёма за прилавком хохотнул. Ася оторвалась от записей и наблюдала с откровенным интересом, чем кончится.
— Хоня, — позвал я. — Иди сюда.
Кот опустился на четыре лапы и пошёл ко мне, дважды оглянувшись на портрет. Лиза выдержала оба взгляда не дрогнув, и только когда он скрылся за прилавком, вернулась на середину холста. Танца она в тот вечер не возобновляла и стояла к залу вполоборота, спиной к коту, насколько это позволяла поза.
[Эти двое подружатся нескоро.]
С того вечера маршрут по залу кот проложил себе вдоль другой стены, а портрет обходил по широкой дуге. Ширину дуги, подозреваю, утвердила Лиза.
Следующие дни дом привыкал к жильцу.
Первой окончательно оттаяла Ася. В один из дней я застал её в зале с фантиком на нитке: она вела его по полу короткими рывками, то замирая, то дёргая в сторону, и вела, надо сказать, мастерски, с выдержкой настоящего птицелова.
