Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Вняти.

Крепко разумеют варяжки дело ратное. Много веков из рук в руки передают секреты да уменья боевые, крепко хранят свои тайны от чужаков. Слава гремела о них раньше по всей земле русской, да только кто знает, может давно уже просыпался песок умений сквозь прорехи времени.

Борение.

Незачем доброму человеку супротив варяжки выходить, нечего делить ему с воительницей. Но коль решит кто со злым умыслом потягаться с девицей ратной, то пусть на себя пеняет — крепким боем будет биться варяжка.

7. Сказ про осколки былого, житие-небытие да двоедушников

Урочище, судя по всему, раскинулось за пологим холмом, и добираться до него было чуть более получаса. Однако уже теперь Отеру и дядьке все чаще попадались селяне. Все они шли по разъезженной сухой дороге, небольшими группками пылили куда-то в сторону чахлого перелеска. Сразу можно было приметить, что собирались семьями — вышагивал чинно впереди глава и кормилец, когда один, а когда и со стариком-отцом аль дедом плечом к плечу. Чуть поодаль, шурша многочисленными юбками и передниками двигались бабы-девки от мала до велика. Мелькали повязанные платками головы, украшенные поверх недорогими, но искусно расшитыми узорами чепцами, пестрели высокие кики, глухо бряцали височные кольца. У простоволосых девиц, кто еще не вошел до конца в пору, а потому по более вольным южным законам щеголял темными косами, были чудно вплетены пестрые ленты или же повязаны узорчатые очелья. Разрядились женщины порядком и в каждой группе старались выйти по достатку, «выгуливая» кто бусы, а кто и серебряные монисты, явно привезенные мужем из какого набега. Впрочем, мужи хоть и были наряжены гораздо сдержаннее, а все же и на них можно было угадать и вытащенные со дна теремков рубахи и надетые по такому случаю сапоги аль новенькие поршни. И только многочисленная детвора, которая носилась юрким галдящим вихрем вокруг каждого семейства, нисколько не заботилась внешним видом. Были они по большей части лишь в одних длинных пыльных рубахах, которые даже не удосужились подпоясать бечевой, и десятки темных босых ножек втаптывали остатки жухлой травы в колею. Порой то в одной, то в другой группке раздавался заливистый плач растрясенного младенчика, которому тут же вторило спешное шиканье — младшие из девиц, еще вчерашние дети, теперь были назначены няньками, дабы не отвлекать матерей от важного шествия. Бедняжки, откинувшись чуть назад от своей ноши, монотонно покачивали грудничов и нет-нет да и косились с плохо скрываемой завистью на неугомонную детвору, мысленно пуская слезу о беззаботной поре. Дабы старики и хворые не отставали, шли все чинно, важно, и ясно было, что, коль сунуться сейчас в ту самую деревню впереди, то вряд ли найдешь кого. Разве что совсем уж лежачих, кто на печи коротает свой век.

Отер и дядька остановились у края поля и с легким интересом смотрели на процессию, щурясь от еще мягкого поутру, но уже яркого солнца. Не надо быть семи пядей во лбу аль дознавателем княжьим, чтобы уразуметь, что шли нынче все обитатели урочища на погост.

Вот и гостинцы несут. Кто кувшин тащит, кто канун да куличи в тряпицу завернутые, а кто и кашицу в горшочке. Явно на проведанье выступили.

— Что, дядька, неужто уже кормления наступили? — с легким сомнением обронил юноша, не сводя глаз со все идущих мимо людей. — Эко мы с тобой загуляли.

Бирюк промолчал, лишь огладил бороду. Судя по его виду, он не очень разделял торжественность момента. Тут парень не удивился, так как сколько помнил он пестуна, всегда бежал он от любых народных традиций да почитаний. Почти никогда нельзя встретить его было ни на дедах, ни на колядах. Сторонился крепко он подобных сборищ. Одно время молодой Отер даже прикидывал, а не нахватался ли где дядька в своих загадочных странствиях каких заморских привычек. Сказывали, что на западе, мол, куда ходили по рекам некоторые торговцы, люди в страхе перед мертвыми живут. Не в том плане даже, что упыря или умрана-трупаря боятся, то само собой, кто ж их не опасается, кровожадных тварей, а что предков не почитают, не задабривают, защиты не просят. Так, снесли на погост и забыли. Вот может и дядька подобной дури в голову набил? Прикидывал Отер, размышлял, да так и махнул рукой. Ему-то, коль разобраться, какая с того разница. Старый молчун по ночам с голым гузном не бегает, кровью девичьей не обмазывается и то ладно. А что на поминки не ходит, так кто ж его знает. Чужая душа — потемки.

Люди продолжали идти и идти. Из-за переката холма показывались все новые семьи, все также галдели женщины, визжала детвора и негромко бубнили мужики. Было их столько, что невольно Отер уж подумал, что там не деревня, а острог целый. Хоть южные селения и славились большим количеством подворий (не чета северным, где пять домов уже богатство), а все же даже для них многолюдно.

Провожая взглядом народ, что скрывался в сизых тенях перелеска, юноша невольно вспомнил про варяжку. И вновь внутри него что-то защемило, засосало. Хоть и минуло с той поры две седмицы их странствий, и немало прошли, повидали, а все же каждый раз, как возвращала память к событиям той ночи, тоской тянуло у парня. Словно не мог он себе простить, что не сдержал буйную девку, дал нырнуть в щель Пограничья. И ведь сам себе твердил, что никак не мог он уберечь девицу, не успел бы, не смог, а все толку мало было. Корил себя, перебирал в памяти прошлое. Может, сказал что не так, может, где промедлил. Дядька, видя, что парня гложет совесть, по-свойски, по-дядьковски пару раз опускал широкую мозолистую ладонь на плечо мальца, хмыкал что-то неразборчивое, и от этого немного да становилось легче. Но ненадолго.

Потому в последние дни их странствий, когда уже вышли они в дикие поля, больше похожие на степи, когда жухлые травы из конца в конец колыхались морем, лишь разрезанные шрамом дороги, был молодец хмур и молчалив. А может и не только в молодухе воительнице было дело. Может, боялся он сам себе признаться, что все чаще удаль молодецкая, лихая, сменялась в нем где раздумьями, а где и испугом. Не за себя, так за дядьку. Или же страхом неведомого. Страхом себя. Прав был бирюк, указав, будто как в воду поглядел парень — ведь, окажись на месте варяжки он былой, тот, что бежал в ночи из острога, от горячего спора давший клятву непосильную, разве не шагнул бы он без раздумий в немую серость трещины? Даже ни мига бы не сомневался. Точно также, как нырнула девица. И вот тогда вставал за плечом другой вопрос. Молчал, глядел в затылок с усмешкой: а теперешний ты, истаскавшийся по миру, побывавший на краю, готовый умереть, готовый послушно идти за той девчушкой через поле, уже раз попрощавшийся с верным дядькой, ты нынешний шагнул бы вот также? И все ниже клонил голову парень, а вопрос за плечом хмыкал: «Вот то-то же!» и брел следом.

— Я пойду, дядька, — много погодя вновь заговорил юноша, когда все же людской поток начал иссякать, почти полностью влившись в чащу. — Чую, надо. Может, за девку помолчу. Ты, знаю, это дело не жалуешь. Ты пока в деревне обожди где в тенечке, коль хочешь.

Бирюк коротко кивнул, будто только того и ждал и, перекинув копье на загривок, как коромысло, неспешно потопал вверх по холму. Отер немного поглядел вослед другу, после чего двинулся за последними припоздавшими селянами к перелеску.

К погосту.

Лес, куда направлялся народ, оказался не таким уж и чахлым. Редкие молодые деревца теснились небольшой полосой, и буквально в нескольких сотнях шагов виднелся уже мрачный многовековой ельник, вставший стеной. Было то еще удивительнее, потому как в южных предстепьях почти не встречалось густых чащ, что уходили на многие версты вглубь. Так, лишь небольшие островки среди моря трав, в которых даже и неведомо, были ли свои лешие. Там бы и какой завалящий попутник справился или и того меньше. И все же диковинный сей лес был тут, стоял стеной как ни в чем не бывало и дела ему не было до уклада природного и до удивления одного пришлого юнца. Местных это тоже никак не тревожило, хотя… на то они и местные. Обычно все привычно, коль прожил там всю жизнь. Этак можно сколько угодно удивляться каким-нибудь племенам, что живут аж за Хладным Океяном среди вечных снегов в таких далях, что даже волотовы края ближним светом покажутся. Вопрошать у них, мол, да как вы тут в стуже лютой и местах диких обитаете-то, отчего избрали путь такой аль заставил кто? А они пожмут лишь плечами, хмыкнут, да всю жизнь мы так жили, а до того отцы наши и деды. Обычное дело. Так что нечего со своими удивлениями к чужому капищу соваться. Коль есть ельник непролазный посреди степей, значит, так тому и быть.