Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Размышляя о подобных странностях, Отер неспешно бродил по погосту. Многие семейства уже расположились кто где, разбившись на небольшие группки, и теперь восседали подле торчащих из кочек невысоких домовин, небольших домиках для покойников, что водружали здесь прямо на земле. Некоторые из них были совсем новые, что грубо струганные доски еще не потемнели и не зацвели, а какие-то уж совсем были сгнившими, просевшими и почти утонувшими в переплетении сухой травы. Люди раскладывали гостинцы и шумно переговаривались. Детвора, хоть и немного притихшая, все же нет-нет да и пускалась в догонялки, лихо виляя по погосту. Кто-то уже затянул песню, и ее тут же подхватили от разных концов. Молодец неспешно брел меж домовин, кивал селянам, не обращавшим, впрочем, на него внимания, и слушал монотонный мотив. Слов он не знал, в разных краях приняты совсем уж разные воспевания, но все равно ощущал в них что-то родное, близкое, веяло домом. Вспомнилась тут ему острожная улочка, отчий дом, и стало от этого так тоскливо, что сердце сжалось, а дыхание вдруг сбилось. Юноша присел на ближайший трухлявый пенек и замер. Ему с детства нравились обряды кормления, когда всем острогом люди шли на погосты, поминали предков. Было во всем этом что-то единящее, что скрепляло не только семейство, но и тех, кто давно уже ушел из мира живых. И неважно было, что давно уж не в Лес отправлялись ведогони, а незнамо куда, и что до того, как снести к последнему пристанищу, приходилось рубкой угоманивать мертвеца. То не его ж вина, что душа не нашла покоя и силилась хоть как-то обернуться. В такие дни казалось, что весь люд един, мир полон добра и заботы. Вот и теперь слышал юноша, как от разных домовин доносились речи. Кто-то сказывал усопшим про дела семейные, кто-то веселую байку травил, дабы потешить почившего родича, а кто-то и последними новостями делился. Бабы раскладывали на расстеленных полотнищах снедь, звали неугомонную детвору. Вот так, за трапезой поминальной, песнями да разговорами и пройдет день, а после, вечером, зажгут костры, дабы пригласить покойников погреться.

«Странное дело, — подумал Отер, — давно ведь чтят посиделки у тепла, когда зовут предка ощутить жар живого огня, но в то же время восставшую нежить тем же огнем и гонят, да от нее обороняются. Зыбка грань…»

Он поднялся, неспешно выудил из котомки останки нехитрых припасов, что еще завалялись от подарочка знахарки, и разложил подле одной из древних домовин неподалеку. Была она такая дряхлая, с прогнившей насквозь крышкой, что можно было б заглянуть внутрь, да и не было подле нее никого. Небось или род уж кончился, или покинули края, вот и почивал мертвец уж давно, никем не помянутый. Отер подхватил одну крошку с тряпицы, отправил ее в рот, дабы разделить трапезу, а остальные же стряхнул в траву.

Долго стоял над старой могилой, думая о чем-то своем.

— К старому Хрязю никто давно не ходит, пришлый, — раздалось за спиной парня. Отер не обернулся, только кивнул. Небось кто из местных из любопытства подошел, приметив чужака. В том, что в нем сразу распознают гостя, юноша не сомневался ни на миг: в любом урочище все друг друга знают, да и соседние селения зачастую тоже, так что новое лицо сразу в глаза бросается.

— Говорят, хороший был дед, — продолжал, словно и не ожидая ответа, человек за спиной. — Я то уж не застал, хоть и сам почти полвека прожил. Но бабка сказывала, достойный был муж. Чуть ли не войной на Ржавые Степи ходил супротив псов. А вот такая судьба у рода… эх-хе-хе.

— Какая? — невольно бросил Отер и осекся. Он сам не знал, зачем спросил. Незачем ему было чужим прошлым душу бередить, своих бед что ли мало, а вот язык, как всегда, поперед головы полез.

Судя по взбодрившемуся голосу за спиной, тому только того и надо было.

— О, так ведь почти всю его семью при набеге степняки в полон угнали. Уж годков так тридцать назад. Старики говорили, будто мстили, его родню искали. Да так, небось, и сгинули. Да не все. Схоронился один из сыновей его, младший. Отплакал семью да дальше жить стал. Поначалу то бродяжкой ошивался, кто ж лишний рот возьмет в дом. Думали, так и сгинет, ан нет, выкарабкался, сам даже кое-как хату отцовскую поправил, хоть и было ему тогда не более дюжины годков. Да и местные нет-нет да помогали, не камень-сердце все же. Вот и рос молодец, крепчал. А там уж и женился, свадьбу справил, стал детьми шириться, но…

Он ненадолго замолчал, вздохнул тяжело. Отер не торопил, понимал, что коль захотел человек выговориться, то в такой день не след подгонять.

— Сильно недоля припекла род парню. Уж не знаю, каких злодейств натворил старый Хрязь, что даже в третье колено ему откликалось, но не отпускала беда родных. У сынка-то его, что остался, с женой детишки поначалу ладно пошли, вот только никто дольше года не проживал. Уж и к знахарке местной, старухе Аксинье ходили, и в острог ближайший к ворожеям мудрецам ездили за советом, но все лишь руками разводили. Не видим, говорят, злонамеренности небыльной, нет влияния пагубного, не тянет ни происками босорок, ни волшбой чернокнижников, ни проклятьем нечисти. Судьба, знать, горькая. Но горяча была любовь, видать, не опускали рук и, представь, все же выжил один малец. Мальчишка. Тогда уж сыну Хрязя, не упомню уж как звали его, и женке его было порядком лет, никто и не чаял, а вот нате! И не просто выжил младенчик, а расти стал крепким, бодрым. И впору сказать бы тебе, чужак, вот и сказочке конец, да только не было доброго конца. Как годков шесть исполнилось малышу, так и стали подмечать неладное. Бывало, замрет надолго посреди двора дитятко, до того радостно скакавшее с прутиком, и стоит долго, глядит куда-то. И глаза тусклые, тяжелые. Потом мотнет головой и дальше плясать, пыль босыми ногами поднимать. А бывало скажет что таким голосом, будто не малой это, а старик древний, злобный. Жестко так. Очень быстро стали мальца не только детишки местные сторониться, но и мать собственная. Так и сказала однажды мужу, мол, что хочешь делай, а не наш это сын! Злые языки говорили, будто случился такой разговор после того, как ребенок бросил матушке: «Привел сопляк в дом криворукую, ничего толком состряпать не может!» и что узнал в голосе том отец говор старого Хрязя… да то, небось, болтуны насочиняли, сам знаешь, селянам только дай волю, они и свинье рога придумают. Однако ж, правда аль нет, а потащили ребеночка к знахарке. Почакловала та над мальцом, поглядела в глаза да и ошарашила — двоедушник, говорит, как есть. Мол, видит, что внутри мальчишки сидит сам дед, делит одну избу на двоих.

Вновь замолчал рассказчик, отдышался. Оно и понятно, день жаркий, даже в лесочке, и то парит нещадно. Отчего-то не желая поворачиваться, Отер ждал.

— Знамо дело, не поверили родители, — наконец продолжили из-за спины. — Старый Хрязь, поди, еще до раскола умер, давно в Лес ушел, неоткуда ему тут взяться было. Да и любой знает, что окромя босорок, кто самовольно в себя вторую сущность впускают крепкими наговорами да волшбой черной, двоедушики заложные долго не живут. Не может тело выносить свар между двумя жильцами, быстро сгорает. А тут мальчишка жив-здоров… Не поверили, а все же к мальцу приглядываться стали внимательнее. И впрямь, нет-нет да признавал отец в сыне повадки Хрязя. То встанет приметно, слегка скособочившись, то зыркнет так, словно вот-вот хворостиной по заднице отходит. И это малец голопузый на взрослого мужика-то. Так год и минул. Все больше узнавалось в дитятке старика, все больше запирались от него родные. Пока однажды не стали шептаться в слезах меж собой муж и жена, чтобы…

Вновь тяжкий вздох. И следом негромко:

— В общем, свез сын старого Хрязя дитя родное в лес зимний. Подальше, в глушь. Чтобы аль леший прибрал, аль зверье… Не мог больше в сыне отца видеть.

Отер все же не выдержал, развернулся и долго стоял, озираясь по сторонам. Вокруг подле домовин все также сидели люди, стар и млад, гомонили, пели песни и трапезничали. Солнышко, что шло уж на убыль, все же пробивалось частыми стрелами сквозь редкую листву, наполняло погост теплым свечением. Кто-то уже спешил за приготовленными загодя дровами для костров. И только перед юношей никого не было. Никто не уходил прочь, не таился. Просто никого.