Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

От деревни до него не донеслось ни звука. Ни гудения пожирающего урочище огня, ни топота копыт, ни криков пленных, ни ржания лошадей или окрика степняков. Немота! Только легкий шелест ветра в полях.

Морок!

Дядька сморгнул раз, другой, крепко потер глаза.

И впрямь чудно!

Наваждение медленно отступало, растворяясь подобно брошенному в воду песку, уходя на дно. Пропадали степняки-набежники, беззвучно кричащие пленники, навечно застывшие в пыли мертвецы, все это уходило дымкой, и сквозь нее проступала явь. У подножья холма все также раскинулась деревня, только теперь застыла она вечной памятью давно ушедшего прошлого. Молчали пустые избы, пялились на светлые поля черными дверными провалами и язвами оконцев, прятались в густой дикой поросли остовы телег, колья заборов и сиротливые арки амбаров, тихо гудел ветер в пересохшем колодце, и лишь монотонно, еле различимо отсюда, поскрипывала на одной петле доска, когда-то бывшая ставней. Люди покинули это место давно, наверное еще до раскола, и было, видать, связано с урочищем столько боли, столько горя, что больше сюда никто не вернулся. Оно и понятно, мало какой ворожей сможет ответить, сколько блудных духов да нечисти заложной нынче тут обитается.

Дядька медленно выпрямился и долго не сводил глаз со старых руин внизу. Вздохнул и, прищурившись, глянул на солнце. Светило будто дрогнуло в испуге и неспешно, через силу, тронулось по привычной вечной дуге небосвода.

Скоро выберется в зенит.

Когда позади бирюка раздались приглушенные шаги, он даже не дернулся, не обернулся. Даже в людной толпе опытный охотник узнал бы поступь мальца.

Отер поравнялся с другом, застыл рядом, плечом к плечу, и тоже воззрился на былое урочище.

— Морок? — обронил он чуть погодя.

Бирюк кивнул.

«Много стало таких деревень после раскола, — молчал дядька. И внимательно вслушивался ветер-гуляка в непроизнесенные слова. — Особенно в первые годы стало. Лихие тогда времена были, захлестнули земли русские вражда да злоба. Каждый не знал, что делать, и искал, кто повинен. Кровь лилась почем зря. И стали замечать, что в разоренных селениях нет-нет, а кружились порой обрывки давних времен. Сам-то я не видал, не довелось, а вот поди ж ты. Мудрые люди, само собой, начали измышления строить. Одни говорили, будто большая боль и горе посмертия завертели мертвых в хороводы, заставляя из раза в раз повторять одно и то же. Навроде кружения у нечисти. Ты, поди, про такое лишь мельком слышал, как раньше небыльники жили-были… Ну да не бери в голову, малец. Иные же утверждали, будто это осколки границ Леса разлетелись по миру, по землям, разбросав обрывки былого. Третьи же… Молчали третьи, только головами качали. А люд простой обходить стал места диковинные, сторониться. Мы-то с тобой с диких полей выскочили вот и не уразумели.»

Покосился дядька на молчаливого парня, хмыкнул, мол, а ты как догадался.

Молодец как всегда понял немой вопрос. Кашлянул слегка, будто песок в горло попал и сказал сипло:

— Там, на погосте, никто на меня не посмотрел даже. Будто и не было меня вовсе. А ведь пришлый, да еще и в такой день… Или косой взгляд кто бросит, уж не дурной ли человек явился, или же любопытная детвора набежит, закружит…

Бирюк покивал головой. Добро смекнул, малец.

Еще помолчали, все глядели на тихую деревню.

— Когда-то все будет ладно на земле нашей? — тихо спросил парень. Он не обращался ни к кому, просто обронил. Ветер подхватил вопрос и, перекатывая его, кувыркая, понес прочь.

Дядька неуклюже положил руку на плечо парня, пробормотал что-то невнятное и двинулся вниз по склону, забирая вбок от заброшенного урочища.

Солнышко все же закатилось на самый пик синего неба и устало выдохнуло, развалилось, расплескав во все стороны лучи.

Лист Ведающих: Двоедушник

Облик.

Ничем не отличим двоедушник от обычного человека. Внешне никак не меняется, да только нет-нет, но проскользнет что в поведении его, насторожит родню.

Обиталище.

Везде можно встретить его, и в селении отдаленном, и в граде шумном. Не выбирает шальной дух нечисти, в какое тело ему вселиться. Потому и не укрыться от недоли такой, не спрятаться отшельником.

Норов.

Зачастую незлобив двоедушник, проводит он все больше времени в борьбе внутри себя. Именно там, в тесной темнице тела борются не на жизнь, а насмерть два духа, родной и пришлый. Порой то один верх берет, то другой. Оттого и меняется поведение у человека, такому недугу подверженного, потому как чужак вдруг проступает сквозь привычное поведение.

Вняти.

Крепко надо следить за двоедушником, выведать его, потому как никак не распознать, кто же подселился в несчастного. Может и дух деда-предка, а может и развеянный леший аль злая нечисть какая, себя лишенная. Только босорки-ведьмы могут себе второй дух подчинять, простому же человеку то не под силу.

Борение.

Нет особой нужды бороться с двоедушником. Недолго плоть человечья может выдержать вечную вражду внутри себя. Быстро сгорает тело. Обычно очень скоро в рыданиях да стенаниях сносит родня того на погост.

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 1)

Башни пограничного острога они увидели издали. Высокие деревянные пики устремились в сизое предгрозовое небо на добрых десять саженей, и со всех сторон можно было узреть — вот он, один из оплотов, разделявших земли Руси Сказочной и Ржавой Степи. Даже отсюда виднелась узка рыжая полоса, где начинались края кочевников и псоглавцев, бесконечные просторы без уклада и мира, где единственным законом была лишь сила. Сам же Керста-острог уже не один век сдерживал бесконечные набеги диких племен, и везде, в любой корчме, коль обронить случалось какому ратнику, что нес службу он в сих краях, то непременно наливали ему чарку от хозяина и плату нипочем не брали. Понимал народ ту цену, что отдавали охранцы пограничных застав за покой и мир. Поговаривали, что бревна в основание острога заложили чуть ли не первые богатыри-волотовичи, четко дав понять степным ханам — не потерпят более вашего бесчинства, не дозволят проливать кровь русскую да угонять люд добрый в полон. Но не одной лишь войной жил Керста, пролегали через него и торговые пути, ходили из края в край караваны заморские да обозы богатые. И ни разбойники, ни набежники давно не решались попытать удачи в грабеже близ стен острожных, далеко летела слава об воинском умении да проворстве ратных разъездов. Крепко стояла скала крепости пред бескрайним океаном степей.

Путники брели по широкой дороге и, судя по всему, должны были добраться до ворот Керсты еще до заката. Надо было поспешать, не очень хотелось коротать стылую степную ночь во временном лагерьке под крепостными стенами.

Дядька размеренно топал чуть впереди, по обыкновению закинув копье на плечо. Отер же постоянно отставал, поскольку вертел головой по сторонам или же внезапно останавливался, вглядывался в нарастающие стены Керсты, цокал языком и восхищенно вздыхал. Оно и понятно: парень, можно сказать, с каждым шагом приближался к местам сказаний и былин, о которых слышал с детства. Наверное, любой малец, кто не мечтал стать князем, видел себя витязем-граничником, и вот теперь пред его очами вставали грезы прошлого. Дядька даже и помыслить не мог, какой хоровод мыслей, затей и вопросов роился в буйной голове юноши, а потому лишь иногда замедлялся, косился через плечо и недвусмысленно хмыкал. Мол, давай все же прибавим, малец, уж очень неохота вглядываться полночи в черноту степей и спать по очереди. Острог острогом, а коль какая пакость нечистая выскочит, то никакие стражники с башен не поспеют.

Парень виновато разводил руками и спешил следом, но уже через четверть часа вновь начинал доводить бирюка.