Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Порешив, что нечего нос от местной стряпни воротить, да и пухляш невольно располагал к себе, Отер благосклонно кивнул и швырнул корчмарю небольшой отщип серебра. Тот ловко поймал блестяшку в воздухе и умчался прочь. Парень и дядька же в ожидании стряпни потихоньку стали растворяться в гомоне собравшихся на вечерний отдых людей.

Поначалу путникам, давно уже отвыкшим от шумных сборищ и проводящим почти все время лишь в компании друг друга, было все чудно, однако ж постепенно уши стали привыкать, и в голове невнятный гам стал разбиваться на вполне разборчивые речи.

— … из Радоши обоз не дошел, — басил один из ратников, крепкий, широкоплечий детина с мордой отъявленного головореза. Он был уже изрядно во хмелю, а потому голосил громче всех. И, как водится под бражкой, был всем недоволен и знал, как надо. — Совсем степняки распоясались. А коль не степняки, так псы эти поганые! Чурами клянусь, наверняка собаки эти дикие!

Его собеседники, два молоденьких, видать, недавно прибывших в стан, ратника согласно поддакнули, и крепыш продолжал:

— Давно надо уже прижать этих нелюдей! — Он распалялся все больше, воодушевленный подхалимством другов и очередной крынкой. — Рать собрать, прошерстить Ржавые степи да поизвести погань…

— Ищи ветра в поле, — отозвался хмурый бородач от соседней скамьи, что до того с легкой усмешкой слушал яростные речи буяна. — Думаешь, первый ты такой сметкий, первый спешишь с войском изводить супостатов-набежников? Ха! Не раз и не два находились такие. И статью тебя покрепче, и чином повыше. И армией не два сопляка за кружкой в корчме…

Крепыш набычился, перевел налитые дурной кровью глаза на говорившего. Моргнул раз, другой, и вдруг как-то обмяк. Крутые плечи его опустились, а сам он даже чуть протрезвел, что ли. И готовые кинуться на обидчика вслед за главным молодые ратники тут же притихли.

— Здрав будь, Бедяша, — пробубнил виновато бугай. — Не серчай, не признал. Сам видишь, шумно тут, да чад стоит…

— В голове у тебя чад, Ясик, — по-доброму усмехнулся бородач. Он явно был не злоблив, однако ж общался грубо, жестко и имел в здешних краях вес. По крайней мере, если можно было судить по поникшему крепышу, который лишь послушно, как мальчишка, кивал. — Ты ведь из дозора от западных ворот, коль память меня не подводит.

Вновь кивок хмельного задиры и недоуменное переглядывание молодых.

— Вот коль будет время в вечернем разъезде, — продолжал меж тем Бедяша, с хитрой улыбкой оглаживая бороду, — выспроси у вашего десятника Ежи одноглазого, как он с тогдашним князем Яродаром в Ржавую степь ходил. С ратью, как водится, под стягами да при оружии. Чтобы рассказал тебе десятник, сколько недель они по бескрайним жарким полям носились, сколько вглядывались в бесконечный горизонт, как за воду дрались друг с другом да как по ночам холодным будто из самой тьмы налетали на них отряды псоглавцев, устраивая резню и вновь исчезая во мраке. Расспроси, сколько от десяти сороков верных витязей унесло оттуда ноги да вернулось битыми под стены Керсты. Вызнай, как князь Яродар, не пережив позора, раньше срока сгорел от лихорадки, да в какой сухой траве десятник Ежа свой глаз на прозвище променял. Только вряд ли тебе ответит на все это старый вояка, а вот по зубам крепко съездит за лишнее любопытство да язык длинный. И будет прав, Ясик. Это здесь, в корчме, очень легко степи из конца в конец обскакивать, да за каждым пригорком беззащитные становища врагов жечь, только и ждущих твоей победы да разорения. А там, за воротами, оно совсем все по-другому.

Все сидящие неподалеку от говорившего Бедяши притихли, и лишь те, кто не слышал речей бородача, все также продолжали голосить, увлеченные своими беседами.

— Но ведь и ты, — после некоторого молчания заговорил крепыш. — Ты ж с князем Меряной ходил? Тоже в набег на степняков. И ведь сыскали ворога! Я помню, было дело. Я еще только в силу вошел, шишак ратника получил, я помню, как песьими головами все пики вокруг острога были украшены. Значит, сыскали, одолели! Так?

И бугай громко икнул и гордо подбоченился, с вызовом глядя пьяными глазками на собеседника.

Бедяша посерьезнел, кустистые брови его свелись к самой переносице, образовав пару глубоких складок.

— Так-то оно так, — глухо проговорил он. — Токма и шерстили мы по самой кромке, считай, и свезло нам порядком. Аккурат на только что разоренный обоз наткнулись, свежий еще, кровь в землю не впиталась, да и псы, видать, нюх немного потеряли, решили гонор показать. Коль стали уходить бы в ржу, то нипочем не сыскать, у них лошадки два дневных перехода без передыху держат, но дернул их песий нрав бой дать. А вот легко ли та победа нам досталась, Ясик… за каждую собачью морду, что, как ты говоришь, на пики насадили, мы в той сече пятью нашими расплатились. Вдосталь! Как мыслишь, добрый размен?

Крепыш не нашел, что ответить, шумно засопел, но, видать, не такой уж и без царя в голове был — кликнул корчмару, велел крепко проставиться бородатому витязю. Тот лишь кивнул и хлопнул парня по плечу, понимаю, мол, сердце молодое, горячее.

— Да-а, — протянул какой-то мужичок по соседству с Отером, обращаясь к своему приятелю, судя по виду последнего, кожемяке, — не жалует сотник Бедяша крикунов да болтунов.

— Это да, — согласился кожемяка. — Но все же доброе сердце. Другой бы в дозорах загонял, чтобы уму разуму поднабрался. А наш, гляди, словом убеждает.

— Голова! — поддакнул первый и прихлебнул густого терпкого напитка из своей крынки.

И вновь гомон толпы слился в единое жужжание.

Вскоре пухлый корчмарь подскочил к их столовищу и шустро раскидал несколько тарелей. Отер уже давно успел расправиться с первой снедью и кувшинчиком, но так и не смог утолить лютый с дороги голод, поэтому с жадностью набросился на принесенные яства. Не особо разбирая, он подцепил железным штыриком тонкую ленту темно-красного мясца и стал жадно жевать. Рот юноши наполнился сначала слюной, но уже через миг на язык ему будто положили раскаленные угли. Он жадно задышал, закашлялся, из глаз брызнули слезы. Отер схватил кувшинчик и стал долго, жадно хлебать брагу в надежде затушить пожар во рту, но все было тщетно. С выпученными глазами он озирался по сторонам, с ужасом и растерянностью наблюдая, как вся корчма содрогается от жуткого хохота. Да что там говорить, даже дядька, супостат, и тот не удержался и хихикнул в кулак. Глотая ставший вдруг жестким и шершавым воздух, парень все силился сказать хоть слово, обложить тремя загибами подлого корчмаря, но из горла вылетало лишь жалкое сипение вперемешку со свистом.

— Ох, витязь, — меж тем утирал проступившие от смеха слезы коварный хозяин. — Сразу видать, из очень далеких краев ты. Уж не серчай, заведено у нас так, дорогих гостей лучшим местным блюдом потчевать.

— Да кто ж знал, — голосил уже вновь повеселевший Ясик, — что молодчик разом весь ломоть запихнет. Такой кусок даже змеи огнедышащие б не решились хватать…

— Ты бы хоть предупредил его, Есеня, — поддакнул гогочущий со всеми сотник. — Как бы мальца удар не хватил, а!

— Да не поспел я, — развел руками в конец уставший хохотать и уже сползавший на пол корчмарь. — С голодухи он что ли, налетел, что твой коршун!

— Это да! Умял, как бука языком детский сон, — мерзко хихикал сосед кожемяка.

Отер же даже и не знал, злиться ли ему аль пытаться разделить всеобщее веселье. Ясно было, что попался он на местную забаву и гневаться на то было глупо. В каждой деревне, в каждом остроге для пришлых были всегда какие пакости заготовлены, так уж повелось. Но уж больно жгучим оказалось угощение.

Постепенно жар во рту спадал, медленно тлея теперь где-то внизу живота. Парень еще раз утер крупные капли слез, развешанных по ресницам, и смог таки просипеть:

— Уважил, хозяин. Где буду, всем поведаю гостеприимство Керста-острога. Да еще и присоветую съездить непременно. Коль ваши мужи такое кушают, то ясно теперь, что границы Руси на замке — опосля такого лакомства никакой ворог не страшен.