— Хорошо. Спасибо, но только я прошу вас это сделать самому.
— Что? — он еще сильнее нахмурился, глубокая складка недовольства пролегла на лбу, а взгляд стал острее. Хотя куда уж еще…
— Я не собираюсь возвращаться, — прикусила губу, признаваясь в своем плане.
Весь этот час я думала. Зачем мне назад? Олдман не отступится. А здесь я далеко, как и хотела. Мне не нужно никем притворяться.
— Я долечу с вами до Рейторы, — говорю, называя город, где мы нашли Ханну. — А там… попробую устроиться в тот самый приют.
ГЛАВА 25
Барретт
— Я долечу с вами до Рейторы, — произносит спокойно, будто это самое разумное и очевидное решение в мире. — А там… попробую устроиться в тот самый приют.
А у меня чуть ли не пар из ушей!
— Что?! — переспрашиваю как идиот, хотя все прекрасно расслышал. — Мы вместе прибыли и должны вместе вернуться, — пытаюсь найти достойный аргумент.
Но это не военная операция, не поход.
— Мне нельзя возвращаться. Я не хочу становиться женой Олдмана.
— Так и не становись. Я все улажу.
— Каким образом?
Естественно, я не думал об этом и понятия не имею как, но уж со стариком я в состоянии разобраться, чтобы не смел зариться на… чужое.
— Там и решим. Поживешь пока у меня.
Амелия отрицательно качает головой. Я сильнее напрягаюсь.
— Это неуместно.
— Жила же как-то этот месяц?
— Тогда никто не знал, что я девушка. Это были другие обстоятельства. А теперь… — она делает паузу, — теперь все иначе.
— И сейчас, если хочешь, не узнают.
— Я вам больше не нужна. Вы отлично себя чувствуете… А крыло… Попросите кого-нибудь помочь.
— Я дам тебе защиту. Ко мне никто не сунется.
— Да. Но… Я не хочу, — она произносит эти слова так просто и так окончательно, что у меня перехватывает дыхание. — Пойдут разговоры. Все начнут шептаться, что я… что я живу с вами без брака. Что я ваша содержанка или что похуже. Это погубит репутацию Лили. А так… я просто пропала и пропала. Сестра будет спокойно учиться.
Все внутри противилось ее решению. Но и причины ей отказать нет.
Я не мог сказать правду. Не мог выложить на стол: «Мне не хочется тебя отпускать».
Видимо, призраки подшутили над ней тем вечером, раз она оказалась в моей спальне. В одном полотенце. Я помню нежность ее кожи под своими пальцами. А она сбежала…
Она видела меня слабым…
Ни одна женщина не захочет такого мужчину, поэтому и сбежала. А сейчас… Сейчас я вижу. Я здоров. Но это ничего не меняет в ее глазах, да?
Похоже, она и сейчас не допускает мысли о возможности оказаться в моей постели.
Стоит вся дрожит и смотрит своими наивными глазами. Так же, как смотрела на меня во сне. Но потом она подходила ближе, я притягивал ее к себе и впивался в ее пухлые губы своими…
Я опустил взгляд на них… Они слегка приоткрыты от волнения.
Она права. Нам лучше расстаться. Иначе я не сдержусь.
Девчонка помогла мне, нужно уважать ее решение!
Не такая уж большая плата за помощь — побыть дураком некоторое время!
Такая красивая!
Как они не видели, что перед ними девушка?! Ладно, Зигмунд старик… Но Френсис…
Худенькая только очень…
Надо прекращать. Эти мысли заведут куда не надо, туда, где нет места благодарности или простой человеческой порядочности.
Как бы мне ни хотелось иного… Я никогда не связывался с такими, как она. С невинными девицами из хороших семей, которым нужны клятвы, замки и будущее. Им надо гораздо большего, чем просто постель. А я… я не дам большего. Не умею. Не хочу этих пут.
— Хорошо, — выдавливаю из себя. Драконья сущность беснуется, протестуя против этой капитуляции, но я умею ее контролировать.
Я еще не пришел в себя от ее одурманивающего цветочного аромата жасмина. Только-только стал привыкать к нему, учился сдерживать себя, не злиться в ее присутствии. Пока плохо получается. Периодически срываюсь. И следующий срыв может оказаться куда опаснее.
Время до Рейторы кажется мгновением.
— Давайте прощаться, — говорит несмело, закусывая губу, и это движение сводит меня с ума.
— Да… Точно решила? Справишься одна? — спрашиваю, хотя уже отдал ей почти все деньги, что у нас были при себе. Себе оставил горсть золотых. Этого хватит, чтобы долететь до дома без остановок, отдохнуть пару раз в форме дракона в лесу, чтобы не снимать проклятое крыло.
— Должна, — вижу, что храбрится. — Мне немного непривычно одной, — признается.
Киваю. Мне и самому как-то не по себе. За эти два года слепоты я полюбил одиночество, привык к затворничеству, а сейчас навалилась непривычная пустота. Но какая-то иная… Объяснений ей у меня нет.
Она переминается с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, как закончить эту неловкую сцену.
И тогда, движимый импульсом, который сильнее разума, я распахиваю объятия. Молча. Призываю обняться.
Она смотрит недоверчиво, колеблется, но все же делает два маленьких шага вперед, преодолевая расстояние. Ее тело, худенькое и легкое, прижимается к моей груди. Я обнимаю ее, чувствуя, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птички.
— Простите, что врала, — произносит тихо.
Мы разрываем объятия, отстраняемся ровно настолько, чтобы снова увидеть лица друг друга. И я не выдерживаю.
Наклоняюсь и целую ее. Глубоко, по-мужски, по-драконьи — властно, жадно, без спроса.
Это месть за все вранье и за ту боль расставания, которую я не хочу признавать. Ее губы мягкие, податливые, и она на секунду замирает в шоке, а потом слабо, беспомощно отвечает. И этот едва уловимый ответ сводит меня с ума окончательно.
Я отпускаю ее так же резко, как и начал.
— Зачем вы?.. — начинает она, касаясь пальцами губ, ее глаза огромны.
— Теперь мы в расчете за вранье, — перебиваю, и мой голос хрипит от сдерживаемой бури. — Прощай, Амелия Элфорд.
И, не давая себе ни секунды на раздумья, оборачиваюсь в дракона. Подталкивая мордой протез. Она в последний раз пристегивает его, и я взмываю в небо.
Лечу, ветер гудит. А потом понимаю, что это не ветер, а мои мысли. Шквалом проносятся в голове, не утихая ни на минуту. Мне бы радоваться, что все получилось. Что я вновь вижу и никаких привязанных призраков… Да вот только мысли все о ней… Об обманщице, сводящей с ума своим жасминовым ароматом, застенчивой улыбкой и таким открытым взглядом. Обманщице, которой хочется все простить.
Еще вчера я жить не хотел. Считал, что все кончено и лучше умереть, чем прозябать слепым калекой.
И вот я возвращаюсь домой с победой.
А что меня там ждет?! Зачем я туда лечу?! Пустой дом… Старый слуга, единственный, кто был предан до самой смерти, и тот умер…
Да и, по правде говоря, это не моя победа, а ее.
Она не дала сдаться. Она возилась с протезом, когда я орал от боли и ярости. Она пыталась достучаться, когда я был беспомощен. Она пошла со мной на Север и отдала свою кровь для ритуала, который вернул мне зрение. Она… а я? Я что сделал? Тащился как обуза, злился на весь мир и в конце… в конце отпустил ее. Потому что не нашел слов. Потому что гордость оказалась сильнее.
«Вы такой же, как прежде…»
Проносятся ее слова.
Гордец. Тот, что смотрел на мир сверху вниз, считая всех ниже себя, менее значимыми, глупее, слабее. Генерал, вознесшийся на вершину благодаря силе и воле, уверовавший в свою непобедимость, высоко взлетевший и с грохотом, больно, унизительно рухнувший с этой высоты в яму собственной беспомощности. Она увидела не героя, не жертву, а именно это — падшего гордеца, который даже на дне продолжал рычать как раненый зверь, не желая признать, что сам сломал себе крылья.
С рыком, вырывающимся из самой глотки, я срываюсь вниз, почти в пике, к самой земле.
В лепешку бы, чтобы не чувствовать это.
Огонь врывается в кровь, сердце колотится. Мир сужается до скорости, высоты, опасности. Потом резкий, с размаху взмах крыльев, и я взмываю вверх, к низким свинцовым тучам, будто пытаясь вырваться из самого себя, оттолкнуться от этих мыслей. Но не помогает. Физическая встряска лишь на секунду заглушает внутреннюю бурю, а потом все возвращается еще острее.
